Тут она заметила что-то белое, прикрепленное к штамбовой розе, – листок бумаги. На самом деле это оказался обрывок письма, которое она под диктовку Марты написала Дикону печатными буквами. Листок накололи на длинный шип, и Мэри сразу же поняла, что его оставил Дикон. На нем были неуклюже нацарапаны печатные буквы и что-то вроде рисунка. Сначала Мэри не поняла, что там изображено. А потом догадалась: гнездо с птичкой внутри. Подпись под рисунком гласила: «Я вирнуся».
Возвращаясь домой к ужину, Мэри прихватила картинку с собой и показала ее Марте.
– Ого! – сказала Марта с большой гордостью. – Никогда не знала, что Дикон у нас так рисовать горазд. Это же дроздиха в гнезде, размером с настоящую и живее, чем живая.
Мэри поняла, что эта картинка была посланием Дикона. Он хотел ей сказать, чтобы она не волновалась: он сохранит ее секрет. Таинственный сад – ее гнездо, а она – дроздиха. Как же ей нравился этот простой, но необычный мальчик!
Она надеялась, что он вернется уже на следующий день, и заснула в предвкушении утра.
Но в Йоркшире никогда не знаешь, какой сюрприз преподнесет погода, особенно весной. Мэри проснулась среди ночи от звука дождя, колотившего в окно тяжелыми каплями. Ливень обрушивался потоками, и ветер «уландал» вокруг огромного старого дома и выл в дымоходах. Сев в кровати, Мэри почувствовала себя несчастной и сердитой.
– Такой «наперекор», как этот дождь, даже я никогда не была, – сказала она. – Он нарочно пошел, потому что знал, что он мне во вред.
Мэри бросилась на подушку и зарылась в нее лицом. Она не плакала, она лежала и распаляла в себе ненависть – к этому тяжело отбивающему дробь дождю, к ветру и его «уланданью». Заснуть снова не давали заунывные звуки за окном, и настроение у самой Мэри было таким же заунывным. Будь оно другим, вероятно, эти звуки убаюкали бы ее. Но сейчас они вызывали в ее воображении заблудившегося ночью на пустоши человека, который безнадежно бродит по ней и зовет, зовет…
Ворочаясь с боку на бок, она пролежала без сна около часа, когда вдруг что-то заставило ее снова сесть в постели и, повернув голову к двери, прислушаться. Она слушала, слушала, слушала, потом громким шепотом произнесла:
– Нет, это не ветер. Не ветер. Это что-то другое. Плач, который я уже слышала раньше.
Дверь ее комнаты была приоткрыта, и звук шел из коридора: отдаленный слабый звук капризного плача. Она слушала несколько минут, и с каждым мгновением убеждалась в этом все больше. Мэри решила, что должна выяснить, в чем дело. Оно казалось еще более странным, чем таинственный сад и зарытый в землю ключ. Вероятно, то, что она пребывала в бунтарском настроении, придало ей храбрости. Она спустила ноги с кровати, встала на пол и произнесла вслух:
– Я выясню, что это. Все спят, и я не боюсь миссис Медлок. Не боюсь!
Она взяла свечу, стоявшую возле кровати, и, высоко держа ее, тихо вышла из комнаты. Коридор выглядел очень длинным и темным, но Мэри была слишком взволнована, чтобы думать об этом. Ей казалось, что она помнит все повороты, которые нужно пройти, чтобы попасть в короткий коридор с дверью, прикрытой ковром, через которую вышла миссис Медлок в тот день, когда сама она заблудилась. Звук шел оттуда. Поэтому она продолжала идти, почти на ощупь, освещая себе путь лишь тусклым светом свечи; ее сердце билось так сильно, что чудилось, будто она слышит его стук. Отдаленный слабый плач не прекращался и служил ей ориентиром. Время от времени он на миг смолкал, потом возобновлялся. Правильно ли она свернула? Мэри остановилась и подумала. Да, правильно. Вперед по этому коридору, потом налево, потом по двум широким ступенькам вверх и направо. Вот она, дверь, прикрытая ковром.
Мэри очень осторожно отворила ее, тут же закрыла за собой и оказалась в еще одном коридоре, где плач слышался отчетливо, хотя и тихо. Он доносился от противоположной стены, слева, и там, в нескольких ярдах от того места, где она стояла, виднелась дверь. Мэри видела полоску света, пробивавшуюся снизу. Кто-то плакал именно там, внутри, и этот кто-то был ребенком.
Она подошла к двери, толкнула ее и очутилась в комнате!
Комната была большой, с красивой старинной мебелью. В камине горел слабый огонь, а у кровати с резными столбцами, поддерживавшими парчовый полог, светился ночник. На кровати лежал и жалобно плакал мальчик.
«Я вижу это все наяву, – подумала Мэри, – или я заснула и мне снится сон?»
У мальчика было нежное, болезненное лицо с заостренными чертами и слишком большими глазами. Густые волосы падали ему на лоб тяжелыми локонами, от чего лицо казалось еще меньше. Он не выглядел здоровым, но плакал, судя по всему, скорее от усталости и досады, чем от боли.
Мэри со свечой в руке остановилась у двери, затаив дыхание. Потом стала осторожно красться по комнате, и, когда подобралась близко к кровати, свет ее свечи привлек внимание мальчика, он повернул голову на подушке и уставился на Мэри; его серые глаза расширились так, что казались вовсе уж огромными.
– Ты кто? – спросил он наконец испуганным шепотом. – Привидение?
