Хотя отец редко навещал сына в моменты его бодрствования, он присылал ему множество чудесных вещей для развлечения. Но те его, похоже, ничуть не радовали. Он получал все, что просил, и его никогда не заставляли делать то, чего он не желал.
– Все обязаны мне потакать, – безразлично сказал он. – А меня это только бесит. Все равно никто не верит, что я выживу и стану взрослым.
Он произнес это так, словно привык к этой мысли настолько, что она перестала для него что-либо значить. Ему, судя по всему, нравился звук голоса Мэри. Он слушал ее рассказы с сонливым интересом. Раз или два Мэри показалось, что он задремал. Но тут он задавал вопрос, открывавший новую тему.
– Сколько тебе лет? – спросил он.
– Десять, – ответила Мэри и, забывшись на миг, добавила: – Как и тебе.
– Откуда ты знаешь, сколько мне? – удивленно поинтересовался Колин.
– Потому что, когда ты родился, дверь в сад заперли и ключ зарыли в землю. А сад заперт уже десять лет.
Колин приподнялся и, опершись на локоть, повернулся к ней.
– Какой сад заперли? Кто это сделал? Где зарыли ключ? – воскликнул он с внезапным оживленным интересом.
– Это… это сад, который мистер Крейвен ненавидит, – нервно ответила Мэри. – Он сам запер дверь. И никто… никто не знает, где он закопал ключ.
– А какой он, этот сад? – настойчиво продолжал расспрашивать Колин.
– Туда никому не разрешается входить вот уже десять лет, – осторожно ответила Мэри.
Но осторожничать было поздно. Колин оказался в этом смысле очень похожим на нее: ему не хватало тем для размышлений, поэтому спрятанный сад заинтриговал его так же, как в свое время заинтриговал ее. Колин засы́пал ее вопросами. Где он находится? Пыталась ли она найти потаенную дверь? Спрашивала ли о нем садовников?
– Они не желают говорить об этом саде, – сказала Мэри. – Наверное, им было велено не отвечать ни на какие вопросы.
– Я мог бы их заставить, – сказал Колин.
– В самом деле? – Голос у Мэри сорвался от страха. Если он сумеет получить ответы на свои вопросы, кто знает, что может случиться?
– Мне все должны угождать, я же тебе говорил, – напомнил он. – Если я выживу, когда-нибудь это поместье станет принадлежать мне. Все это знают. Я их заставлю мне все рассказать.
Мэри не отдавала себе отчета в том, что сама когда-то была избалованной, но сомнений в том, что избалован этот загадочный мальчик, она не испытывала. Он считал, что весь мир принадлежит ему. Какой он своеобразный и как невозмутимо говорит о смерти.
– Ты допускаешь, что можешь не выжить? – спросила она, отчасти потому, что ей было интересно, отчасти – в надежде, что, переключившись на другую тему, он забудет о саде.
– Скорее всего, так оно и будет, – ответил он так же безразлично, как прежде. – Сколько себя помню, всегда слышал, как об этом говорили. Поначалу они считали, что я слишком мал, чтобы понять, а теперь думают, что я сплю и не слышу. А я слышу. Мой врач – двоюродный брат отца. Он весьма беден, а если я умру – унаследует Мисслтуэйт после его смерти. Думаю, он не будет слишком стараться, чтобы я выжил.
– А ты хочешь жить? – спросила Мэри.
– Нет, – ответил Колин сердито-усталым тоном. – Но я не хочу умирать. Когда мне плохо, я лежу тут, думаю об этом и плачу, плачу…
– Я три раза слышала плач, – призналась Мэри. – Но не знала, кто плачет. Ты из-за этого плакал? – Ей так хотелось, чтобы он забыл о саде.
– Наверное, – ответил он. – Давай поговорим о чем-нибудь другом. О саде. Разве тебе не хочется его увидеть?
– Хочется, – сказала Мэри тихим голосом.
– И мне, – настойчиво продолжил Колин. – Думаю, раньше мне по-настоящему ничего не хотелось увидеть, а этот сад – хочется. Я желаю, чтобы ключ откопали. Я желаю, чтобы дверь отперли. И чтобы меня отвезли туда в моем инвалидном кресле. Сказано же, что мне нужно дышать свежим воздухом, – ну вот. Я заставлю их открыть эту дверь.
Он пришел в сильное возбуждение, и его странные глаза засверкали, как звезды, сделавшись еще больше, чем прежде.
– Им придется исполнить мое желание, – сказал он. – Я заставлю их отвезти меня в сад, и тебе тоже позволю пойти с нами.
Мэри в страхе стиснула ладони. Она все испортила – все! Дикон больше никогда не придет. Она никогда больше не почувствует себя дроздихой в надежно спрятанном гнезде.
– О, не надо! Не надо, не надо этого делать! – выпалила она.
Он уставился на нее так, будто она вдруг сошла с ума.
– Почему? Ты же сама сказала, что хочешь его увидеть.
– Хочу, – согласилась Мэри, почти рыдая, – но, если ты заставишь их открыть дверь и просто отвезти тебя туда, не будет больше никакой тайны.
Он еще ближе склонился к ней и переспросил:
– Тайны? Что ты имеешь в виду? Расскажи.
Мэри заговорила поспешно, слова почти спотыкались друг о друга.
