Таинственный сад полностью

– Понимаешь?.. Понимаешь?.. – задыхаясь, тараторила она. – Если никто, кроме нас, не будет знать… что под разросшимся плющом есть дверь… если она есть… и мы сможем ее найти… и если мы проникнем внутрь вместе и закроем ее за собой… и никто не будет знать, что внутри кто-то есть… и мы назовем его нашим садом и притворимся что… что мы дрозды и это наше гнездо… и если мы будем играть там почти каждый день… копать, сеять семена… и сад оживет…

– А он мертвый? – перебил ее Колин.

– Скоро умрет, если никто не будет за ним ухаживать, – ответила она. – Луковичные выживут, но розы…

Мальчик, взволнованный не меньше нее, снова прервал свою гостью:

– Что такое луковичные? – торопливо вставил он.

– Это нарциссы, лилии, подснежники… Они сейчас уже оживают под землей – выпускают бледно-зеленые ростки, потому что скоро весна.

– Скоро весна? – переспросил он. – А какая она? Когда ты больной и все время проводишь дома, то ничего не видишь.

– Это когда солнце сияет во время дождя и дождь идет при солнечном свете, и под землей все оживает, – объяснила Мэри. – Если сад останется для всех тайной, а мы одни будем в него проникать, мы сможем наблюдать, как все подрастает с каждым днем, и увидим, какие из роз еще живы. Ясно? Неужели ты не понимаешь, насколько будет интересней, если тайна сохранится?

Он откинулся на подушку и некоторое время лежал молча, со странным выражением лица.

– У меня никогда не было тайны, – сказал он наконец, – кроме одной – насчет того, что я не выживу и не стану взрослым.

– Если ты не заставишь их отвезти тебя в сад, – взмолилась Мэри, – возможно… нет, я почти уверена, что смогу выяснить, как в него проникнуть. А потом… раз врач рекомендует вывозить тебя на свежий воздух в твоем кресле и раз ты можешь всегда делать то, что хочешь, возможно… возможно, мы найдем какого-нибудь мальчика, который будет толкать твое кресло, тогда мы сможем гулять сами и всегда будем делать это в таинственном саду.

– Мне… это… нравится, – очень медленно, с мечтательным видом произнес Колин. – Мне это нравится. Ничего не имею против того, чтобы подышать свежим воздухом в таинственном саду.

У Мэри начало восстанавливаться дыхание, и она немного успокоилась, потому что, судя по всему, идея сохранить тайну понравилась Колину. Она почти не сомневалась: расскажи она ему о саде больше, чтобы он мог мысленно представить его себе так же, как представляет она, он полюбит его настолько, что не захочет и мысли допустить о том, чтобы кто-то другой, кроме них, забредал в него.

– Я расскажу тебе, как на мой взгляд он будет выглядеть, когда мы в него войдем, – сказала она. – Он был так долго заперт, что, вероятно, все там разрослось и сплелось в сплошное покрывало.

Он лежал неподвижно и слушал, как она рассказывала о розах, которые, наверное, вскарабкались на деревья, перекинули свои плети с одного дерева на другое и свободно свисают с них, о множестве птиц, которые, наверное, свили там гнезда, потому что это самое защищенное место на свете. А потом она стала рассказывать ему о робине и Бене Уизерстаффе, и о них она могла столько всего поведать, и это было так легко и безопасно, что страх начал постепенно отпускать ее. Робин чрезвычайно понравился Колину, он даже начал улыбаться и сделался почти красивым, а Мэри впервые пришло в голову, что этот мальчик, со своими огромными глазами и тяжелыми локонами, даже более неказист, чем она.

– А я и не знал, что птицы могут быть такими, – сказал он. – Но когда все время заперт в четырех стенах, ничего не видишь. Как ты хорошо рассказываешь. У меня такое впечатление, будто ты уже посещала этот сад.

Мэри не знала, что сказать, поэтому промолчала. Но он, судя по всему, и не ждал от нее ответа, а в следующий момент преподнес ей сюрприз.

– Я тебе кое-что покажу, – сказал он. – Видишь ту розовую шелковую штору, которая висит на стене над каминной полкой?

До этого Мэри ее не замечала, но теперь, обернувшись, увидела. Это была штора из мягкого шелка, закрывавшая что-то, скорее всего, картину.

– Да, – ответила она.

– Там есть шнурок, пойди потяни за него.

Мэри встала, весьма заинтригованная, и нашла шнурок. Когда она потянула за него, шелковая шторка отъехала в сторону на колечках-креплениях, и ее взору открылся портрет улыбающейся девушки. У нее были светлые волосы, высоко подвязанные голубой лентой, и прелестные веселые глаза, точно такие же, как печальные глаза Колина: цвета серого агата и казавшиеся вдвое больше, чем на самом деле, из-за окаймлявших их черных ресниц.

– Это моя мама, – жалобно сказал Колин. – Не понимаю, зачем она умерла. Иногда я ненавижу ее за то, что она это сделала.

– Это странно! – удивилась Мэри.

– Останься она жива, уверен, я бы не болел все время, – проворчал он. – Мне кажется, тогда я тоже остался бы жить. И мой папа не смотрел бы на меня с такой горечью. Думаю, у меня была бы крепкая спина. Задерни штору.

Мэри сделала как он велел и вернулась на скамеечку.