Таинственный сад полностью

– Я никогда там не была на самом деле, – вдруг вспомнила Мэри, – только проезжала по пустоши в темноте. Тогда она мне показалась ужасной. Первой мне рассказала о пустоши Марта, а потом Дикон. А когда рассказывает Дикон, у тебя такое впечатление, будто ты видишь все своими глазами и слышишь своими ушами, как будто стоишь посреди пустоши, а над тобой сияет солнце и дрок пахнет медом – и повсюду тучи пчел и бабочек.

– А если ты больной, ты не видишь ничего, – беспокойно сказал Колин. Он был похож на человека, что-то услышавшего вдали и старающегося понять, что это.

– Не видишь, конечно, если всегда сидишь в четырех стенах, – согласилась Мэри.

– Я не могу бывать на пустоши, – обиженно заметил Колин.

Мэри с минуту помолчала, а потом отважилась сказать:

– Ты бы мог… иногда.

Он потрясенно уставился на нее.

– Бывать на пустоши?! Но как я могу? Я же умираю.

– Откуда ты знаешь? – безо всякого сострадания сказала Мэри. Ей не нравилось, как он говорил о своей смерти. Она не слишком ему сочувствовала. Казалось, что он, скорее, хвастает этим.

– О, я слышу это с тех пор, как помню себя, – сердито ответил он. – Они всегда шепчутся об этом, думая, что я не замечаю. И они хотят, чтобы я умер.

Госпожа Мэри почувствовала, как возвращается другая она, та, что «наперекор», и недовольно поджала губы, а потом заявила:

– Если бы кто-то хотел, чтобы я умерла, я бы назло им не умерла. Кто желает твоей смерти?

– Слуги… и, конечно, доктор Крейвен, потому что он тогда унаследует Мисслтуэйт и станет богатым, а не бедным. Он не осмеливается это сказать, но, когда мне становится хуже, он прямо расцветает. А когда у меня был брюшной тиф, он даже прибавил в весе. Думаю, и мой отец ждет, чтоб я умер.

– А вот в это я не верю, – решительно сказала Мэри.

Это заставило Колина снова с любопытством взглянуть на нее.

– Не веришь? – переспросил он, потом опять откинулся на подушку и замер, словно размышляя. Молчание затянулось надолго. Вероятно, оба думали о странных вещах, о которых дети обычно не думают.

– Мне нравится важный врач из Лондона, потому что он заставил их снять с тебя ту железную штуковину, – сказала наконец Мэри. – Он говорил, что ты умираешь?

– Нет.

– А что он говорил?

– Во-первых, он не шептал, – ответил Колин. – Наверное, знал, что я ненавижу, когда шепчутся. И я услышал одну вещь, которую он сказал вполне громко. Он сказал: «Парень может выжить, если настроится на это. Вызовите у него соответствующий настрой». Он сказал это так, будто на кого-то сердился.

– Я скажу тебе, кто, вероятно, может настроить тебя нужным образом, – задумчиво сказала Мэри. Она поняла, что ей очень хочется решить эту проблему. – Думаю, Дикон смог бы. Он всегда говорит о живых существах, а о мертвых или больных – никогда. И смотрит всегда вверх, в небо, на летящих птиц, а если смотрит вниз, так это для того, чтобы увидеть то, что прорастает из земли. У него круглые синие глаза, и они всегда широко открыты, чтобы наблюдать за всем, что происходит вокруг. И еще он так заразительно смеется своим большим ртом… и щеки у него румяные… как вишни.

Она подтащила свой стул поближе к дивану; выражение ее лица преобразилось при воспоминании о радостной улыбке и широко открытых глазах Дикона.

– Слушай, – сказала она, – давай не будем говорить об умирании, мне это не нравится. Давай говорить о жизни. Поговорим о Диконе. А потом посмотрим твои картинки.

Это было лучшее, что она могла придумать. Говорить о Диконе значит говорить о пустоши, о маленьком коттедже, в котором четырнадцать человек живут на шестнадцать шиллингов в неделю, и о детях, поправляющихся от растущей на пустоши травы, словно дикие пони. А еще о маме Дикона, о скакалке, о солнце, сияющем над простором пустоши, о бледно-зеленых ростках, пробивающихся сквозь черную почву. Все это было так наполнено жизнью, что Мэри говорила, не умолкая, как никогда раньше. И Колин много говорил и слушал, как никогда прежде. И оба они начали смеяться беспричинно, как делают дети, когда им хорошо вместе. Они смеялись все громче и беспечней, пока не стали такими же, как обычные здоровые десятилетние существа, а не мрачная, никого не любящая девочка и болезненный мальчик, верящий, что скоро умрет.

Они так развеселились, так хохотали над Беном Уизерстаффом с его робином, что забыли и о картинках, и о времени, и Колин сидел ровно, совершенно не думая о своей слабой спине, и тут он вдруг кое-что вспомнил.

– А ты знаешь, что нам ни разу не пришло в голову? – сказал он. – Мы же с тобой двоюродные брат с сестрой.

Им показалось таким странным, что они, болтая обо всем на свете, не вспомнили такую простую вещь, что они расхохотались громче прежнего, так как пребывали в настроении, когда хочется смеяться по любому поводу. Но в разгар их веселья дверь открылась, и вошли доктор Крейвен и миссис Медлок.

Доктор Крейвен пришел в такой ужас, что попятился и чуть не сбил с ног миссис Медлок.

– Боже милостивый! – воскликнула бедная миссис Медлок, у которой чуть глаза на лоб не полезли от потрясения. – Боже милостивый!