Таинственный сад полностью

– Дикон, – вдруг вступила Мэри. Она полагала, что здесь, на пустошах, все должны знать Дикона. И оказалась права. Она увидела, как озабоченность на лице доктора Крейвена вмиг сменилась улыбкой облегчения.

– Ах, Дикон, – сказал он. – Ну, если это Дикон, то вы будете в надежных руках. Этот Дикон силен, как дикий пони.

– И справен, – вставила Мэри. – Он самый справный хлопец в Йоркшире. – Разговаривая перед тем с Колином «по-йоркширски», Мэри не успела перестроиться.

– Это ты от Дикона научилась? – поинтересовался доктор Крейвен, от души рассмеявшись.

– Я учу этот язык так же, как если бы это был французский, – довольно холодно ответила Мэри. – Йоркширский – все равно что туземные диалекты в Индии. А их изучают умнейшие люди. Мне йоркширский нравится, и Колину тоже.

– Ну-ну, – сказал доктор. – Если вас это развлекает, вреда не будет. Колин, вы приняли вчера вечером свое снотворное?

– Нет, – ответил Колин. – Сначала я не хотел его принимать, а после того, как Мэри меня успокоила, она сама убаюкала меня своим тихим рассказом… о том, как весна пробирается в сад.

– Звучит действительно успокаивающе, – сказал доктор Крейвен, сбитый с толку пуще прежнего и искоса поглядывавший на госпожу Мэри, которая сидела на своей скамеечке, молча уставившись в пол. – Вам явно лучше, но вы должны помнить…

– Я не желаю помнить! – перебил его вновь появившийся раджа. – Когда я лежу один и помню, у меня все начинает болеть, и я задумываюсь о вещах, от которых мне хочется криком кричать, потому что я их ненавижу. Если бы существовал на свете врач, который умеет заставить тебя забыть, что ты болен, вместо того чтобы постоянно напоминать тебе об этом, я бы велел привезти его сюда. – И он взмахнул тонкой рукой, которой действительно пристали бы королевские перстни с рубинами. – И именно потому, что моя кузина заставляет меня забывать о болезни, мне становится лучше.

Никогда еще визит доктора Крейвена после «припадка» не был таким коротким; обычно ему приходилось сидеть у больного очень долго и делать кучу процедур. На сей раз он не давал ему никаких лекарств, не оставлял новых предписаний и был избавлен от неприятных сцен. Сойдя вниз, он выглядел задумчиво, и когда разговаривал с миссис Медлок в библиотеке, она заметила, что он чрезвычайно озадачен.

– Ну что, сэр, – рискнула спросить она, – можете вы в это поверить?

– Ситуация, безусловно, решительно изменилась, – ответил врач. – И нельзя отрицать, что новая лучше старой.

– Уверена, что Сьюзен Соуэрби права, – сказала миссис Медлок. – Вчера по дороге в Мисслтуэйт я заскочила к ней, мы немного поболтали, и она мне сказала: «Знаешь, Сара-Энн, может, эта девочка и не примерный ребенок, может, она не хорошенькая, но она – ребенок, а детям нужны дети». Мы вместе ходили в школу, Сьюзен Соуэрби и я.

– Миссис Соуэрби – лучшая сиделка, какую я знаю, – сказал доктор Крейвен. – Когда я вижу ее у постели больного, я не сомневаюсь, что у меня есть шанс спасти его.

Миссис Медлок улыбнулась. Она любила Сьюзен Соуэрби.

– У нее ко всему свой подход, у Сьюзен, – разговорилась миссис Медлок. – Я вот все утро думала про то, что она мне сказала. «Один раз, – говорит, – когда я немного учила уму-разуму своих ребятишек, после того как они ссору затеяли, я им всем сказала: когда я ходила в школу, наш учитель геграфии нам объяснил, что земля по форме – как апельсин, а я еще раньше, мне тогда и десяти не сравнялось, поняла, что целый апельсин – он ничейный. Кажному своя долька достает. А бывают времена, когда на всех долек не хватает. Но не думайте – ни один из вас – что весь апельсин ваш, потому как рано или поздно все равно увидите, что ошибались, а пока увидите, много шишек себе набьете. Чему дети учатся у детей, – говорит, – так это тому, что негожо хватать весь апельсин, с кожурой. Сделаешь так – глядишь, тебе только зернышки и достанутся, а они шибко горькие, чтоб их есть».

– Она очень проницательная женщина, – сказал доктор Крейвен, надевая пальто.

– Да уж, умеет она все по-своему объяснить, – согласилась миссис Медлок, весьма довольная. – Я иногда говорю ей: эх, Сьюзен, была бы ты другой женщиной и не говорила бы на таком грубом йоркширском наречии, ей-богу я бы сказала, что ты очень умная.