– Да, перестал, – согласился Колин и вдруг вспомнил кое-что, что говорила ему Мэри. – Так ты умеешь делать чудеса? – резко спросил он.
Изогнутые губы Дикона растянулись в веселой улыбке.
– Да ты сам сотворил чудо. Такое же чудо, как то, что вызвало все это из-под земли. – Он коснулся носком ботинка кустика крокусов, выросших среди травы.
Колин посмотрел на них.
– Знамо, – медленно произнес он, – а и взаправду тут не больше кодовства, нежли вон в этом. – Он еще больше выпрямился. – Я хочу дойти туда, – сказал он, указывая на дерево, росшее в нескольких футах от него. – Хочу встретить Уизерстаффа стоя. Если будет нужно, смогу прислониться к стволу спиной. Когда мне понадобится сесть, сяду, но не раньше. Принеси коврик из кресла.
Он направился к дереву, а Дикон поддерживал его под руку. Ступал Колин на удивление твердо. Когда он привалился спиной к стволу, отнюдь не создавалось впечатления, что он нуждается в опоре – Колин по-прежнему держался ровно и выглядел высоким.
Пройдя через садовую калитку, Бен Уизерстафф увидел его стоя́щим и услышал, как Мэри что-то бормочет себе под нос.
– Кой ты там лопочешь? – спросил он не без раздражения, потому что не хотел, чтобы что-либо отвлекало его внимание от длинной тонкой фигурки мальчика с горделивым выражением лица.
Но Мэри ему не ответила, она бубнила, как заклинание:
– Ты сможешь! Ты сможешь! Я же говорила: ты сможешь! Ты
Она мысленно обращалась к Колину, потому что хотела совершить чудо: удержать его на ногах, и чтобы он продолжал выглядеть так достойно, как выглядел в тот момент. Она бы не пережила, если бы он сплоховал перед Беном Уизерстаффом. И он не сплоховал. Мэри испытала невероятный подъем, вдруг осознав, что, несмотря на свою худобу, Колин красив. Он сосредоточил свой забавно-повелительный взгляд на Бене Уизерстаффе.
– Посмотри на меня, – приказал он. – Огляди меня с ног до головы. По-твоему, я горбун? Или у меня кривые ноги?
Бен Уизерстафф еще не до конца справился со своими эмоциями, но уже немного пришел в себя и ответил в своей обычной грубоватой манере:
– Да кой уж там! Ни чутка. Так какого лешего ты с собой вытворил? На кой ляд ховался, чтоб люди болтали, мол, бедожник ты и разве что не дурковатый?
– Дурковатый?! – сердито повторил Колин. – Кто такое говорит?
– Да мало ль охочих всяку дивень толковать, – ответил Бен. – Бел свет полон тюльпов верючих[14], тольки и знают что враки талдычить. Ты на кой заперси-то в дому?
– Все думают, что я скоро умру, – коротко ответил Колин. – А я не собираюсь!
Он сказал это так решительно, что Бен Уизерстафф снова смерил его взглядом с головы до ног и обратно.
– Ты? Помирать? Да ни в жисть! – сказал он с некоторым торжеством. – Больно потрох у тебя крепок. Я как увидал, сколь живо ты ноги на землю поставил, так и сразумел: все с тобой справно. Сядай на коврик, молодой хозяин, и давай твои приказы.
Была в его манере какая-то смесь ворчливой нежности и трезвой прозорливости. Пока они шли по внешней дорожке, Мэри поспешно, как только могла, объяснила ему: главное, что нужно запомнить, – Колин выздоравливает. Выздоравливает! И происходит это благодаря саду! Никто не должен ему напоминать о горбе и смерти.
Раджа снизошел до того, чтобы сесть на коврик под деревом.
– Какую работу ты выполняешь, Уизерстафф? – по-хозяйски спросил он.
– А всяку, каку велят, – ответил старик. – А тут роблю по своей воле, потому как… она ко мне по-доброму относилась.
– Она? – переспросил Колин.
– Матенька твоя, – ответил Бен Уизерстафф.
– Моя мама? – Колин молча оглянулся вокруг. – Это был ее сад? Да?
– Известно, ейный! – И Бен тоже окинул сад взглядом. – Она его боле всего обожала.
– Теперь это мой сад. И я его тоже люблю. Я буду приходить сюда каждый день, – заявил Колин. – Но это должно оставаться тайной. Я приказываю, чтобы никто не знал, что мы сюда ходим. Дикон и моя кузина поработали здесь и оживили его. Иногда я буду посылать за тобой, чтобы ты помогал. Но ты должен приходить сюда так, чтобы никто этого не видел.
На лице Бена Уизерстаффа изобразилась снисходительная улыбка.
– Я и прежде приходил сюды так, что ни едина душа не ведала, – ответил он.
– Что? – воскликнул Колин. – Когда?
– Остатний раз, – Бен потер подбородок, оглядывая сад, – годка два тому.
– Но считается, что сюда никто не заглядывал десять лет! – воскликнул Колин. – Никто ведь не знал, где дверь!
– Я – не никто, – со сдержанным достоинством сказал старик. – И я не в дверь входил. Через стену. Вот тольки остатни два годка ревматизьм не пущал.
– Так это вы приходили и обрезали кусты! – догадался Дикон. – А я все никак понять не мог, кто это делал.
– Она его шибко любила – ох уж! – медленно произнес Бен Уизерстафф. – Така добра была. Одиножда говóрить мне: «Бен, – и смеется, – если я когда-нибудь заболею или меня не станет, позаботься о моих розах». А ковды ей и впрямь не стало, было велено, чтоб никто носу сюды не казав. А я приходил, – признался Бен с сердитым упрямством. – Через стену переваливал, пока ревматизьм меня не одолел, и каженный год робил понемногу. Ейный приказ первóй был.
