– Из-за этого мне тоже его, конечно, жаль, – согласилась Мэри, – но я сейчас о другом: как, наверное, ужасно быть вынужденным в течение десяти лет проявлять исключительную учтивость по отношению к мальчику, который с ним всегда груб.
– Я груб? – безмятежно поинтересовался Колин.
– Если бы ты приходился ему сыном, а он был бы склонен к рукоприкладству, – ответила Мэри, – он бы дал тебе пощечину.
– Но он не посмеет, – сказал Колин.
– Да, не посмеет, – согласилась госпожа Мэри, обдумывая предмет их разговора без всякого предубеждения. – Никто никогда не смел сделать ничего, что тебе не понравилось бы, потому что ты был умирающим и все такое. Тебя считали таким бедненьким.
– Но больше я не собираюсь быть «бедненьким», – упрямо заявил Колин. – Я не позволю людям так обо мне думать. Сегодня я стоял на собственных ногах.
– То, что сделало тебя таким странным, это желание, чтобы все всегда было по-твоему, – продолжила Мэри, как бы размышляя вслух.
Колин нахмурился.
– Я странный? – требовательно спросил он.
– Да, – ответила Мэри, – очень. Но ты не сердись, – беспристрастно добавила она, – потому что и я очень странная, и Бен Уизерстафф. Но теперь я не такая странная, какой была раньше, до того, как люди начали мне нравиться, и до того, как я нашла сад.
– Я не хочу быть странным, – сказал Колин. – И не буду. – Он снова решительно нахмурился.
Он был очень гордым мальчиком. Некоторое время он лежал в раздумье, а потом Мэри увидела, что очаровательная улыбка начала постепенно менять выражение его лица.
– Я перестану быть странным, – сказал он, – если каждый день буду ходить в сад. В этом саду заключено какое-то Чудо – доброе чудо, понимаешь, Мэри? Я в этом уверен.
– Я тоже, – призналась Мэри.
– Даже если это не настоящее чудо, – продолжил Колин, – мы можем притвориться, что это оно.
– Это чудо, – согласилась Мэри, – но не черное. Оно белое, как снег.
Они всегда называли это чудом, и последовавшие месяцы это подтвердили – поистине чудесные месяцы, лучезарные месяцы, удивительные месяцы. О! Какие волшебные события происходили в саду! Если у вас никогда не было сада, вы не сможете этого понять, а если он у вас был, вы знаете, что и целой книги не хватит, чтобы описать то, что там происходит. Сначала казалось, что растения никогда не перестанут пробиваться из-под земли сквозь траву на лужайках, на клумбах, даже в расщелинах стен. Потом на них появились бутоны и начали раскрываться, обнаруживая свои цвета: все оттенки синего, все оттенки фиолетового, все разновидности и тона красного. Распустившись, цветы покрывали каждый дюйм земли, каждую ямку и каждый уголок. Бен Уизерстафф сам выскабливал цемент между кирпичами в стене и устраивал земляные «кармашки», чтобы восхитительным вьющимся растениям было за что цепляться. Ирисы и белые лилии вздымались из травы пышными купами, а живые беседки сами собой заполнились удивительными колоннами ощетинившихся высокими синими и белыми копьями дельфиниумов, коломбинами и колокольчиками.
– Вон энти она особливо обожала, да, – сказал Бен Уизерстафф. – Сказывала: что к небу синю тянется – все люблю. Не то чтоб она с анделами на небесех накоротке была – не, она не такая была. Токи сказывала: когда небо синее, все окрест радостно глядится.
Семена, посеянные Диконом и Мэри, взошли так, будто сами феи ухаживали за ними. Десятки шелковистых маков всех оттенков колыхались на ветру, весело бросая вызов тем цветам, которые жили в этом саду много лет и которые, должно быть, недоумевали: откуда взялись здесь эти новые пришельцы? А розы! Розы! Восставая из травы, оплетая солнечные часы, обвивая стволы деревьев и свисая с их ветвей, карабкаясь по стенам и распространяясь по ним длинными, ниспадающими каскадами гирлянд, они оживали день за днем, час за часом. Нежно-зеленые свежие листья и бутоны – бутоны! – поначалу крохотные, они быстро набухали и наконец совершали чудо: распахивались и превращались в чашечки, расплескивавшие через свои края нежные ароматы и наполнявшие ими воздух в саду.
