– Сад бы совсем зачах, если б не вы, – сказал Дикон.
– Я рад, что ты это делал, Уизерстафф, – поддержал его Колин. – Значит, ты умеешь хранить секрет.
– Известно, могу, сэр, – ответил Бен. – А через дверь входить человеку с ревматизьмом буде сподручней.
В траву под деревом Мэри уронила свой совок. Колин пошарил рукой и взял его. Странное выражение появилось на его лице, и он начал скрести совком землю. Его тонкая рука была слаба, но в конце концов они увидели (Мэри – с замиранием сердца), как он воткнул кончик совка в землю и перевернул горстку.
«Ты сможешь! Ты сможешь! – мысленно твердила Мэри. – Говорю тебе: ты сможешь!»
Взгляд круглых глаз Дикона был исполнен горячего любопытства, но он промолчал. Уизерстафф тоже наблюдал с интересом.
Колин упорно продолжал копать. После того как ему удалось взрыхлить маленький пятачок земли, он взволнованно обратился к Дикону на своем лучшем йоркширском диалекте:
– Ты баял, я, мол, у вас ходить буду, как все люди, и копать. Я мнил, врешь, шоб мне потрафить. А вот же перший денёшек – а я уж и хожу, и копаю.
У Бена Уизерстаффа снова отвалилась челюсть, когда он это услышал, но в конце концов он усмехнулся и сказал:
– Эва! Ладно баишь. Да ты, стало быть, взаправду истый йоркширский юныш. Да и копач справный. Не хошь чего посадить? Могу те розу в горшке доставить.
– Да, иди принеси ее, – обрадовался Колин, не переставая возбужденно копать. – Быстрей! Быстрей!
И все действительно было сделано быстро. Бен Уизерстафф, позабыв о своем «ревматизьме», отправился за розой. Дикон взял лопату и сделал ямку глубже и шире, чем новый «копач» смог выкопать своими тонкими белыми руками. Мэри незаметно выскользнула наружу и сбегала за лейкой. Даже когда Дикон достаточно углубил ямку, Колин все продолжал ворочать совком мягкую землю. Потом, с сияющими глазами, разрумянившийся от нового опыта, сколь бы незначительным он ни был, взглянул на небо.
– Хочу сделать это, пока солнце не зашло – совсем не зашло, – сказал он.
Мэри подумала: хорошо бы солнце чуть-чуть, на несколько минут, задержалось на небе. Вернувшийся Бен Уизерстафф быстро, как только позволял ревматизм, проковылял по траве с розой в горшке, которую он принес из оранжереи. Он тоже был взволнован. Опустившись на колени рядом с выкопанной ямкой, он извлек розу из горшочка.
– Ну вот, малец, – сказал он, вручая саженец Колину. – Сам сажай в землю – ну, как делают короли, когда посещают какие-нибудь места.
Маленькие худые белые руки Колина немного дрожали, когда он придерживал розу в ямке, пока старик Бен засыпал ее и утрамбовывал землю. Росток стоял ровно и прочно. Мэри, опустившись на колени и упершись в землю руками, склонилась над ним. Сажа слетел с дерева и подошел посмотреть, что тут делается. Орешек и Скорлупка обсуждали посадку, сидя на черешневом дереве.
– Она посажена! – сказал наконец Колин. – А солнце еще не успело зайти. Дикон, помоги мне встать. Я хочу встретить заход стоя. Это – часть чуда.
Дикон помог ему, и чудо – или что это было – придало Колину такую силу, что, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, знаменуя окончание этого прекрасного для всех них дня, он стоял на своих ногах и – смеялся!
Когда они вернулись в дом, доктор Крейвен уже некоторое время ожидал их и начинал было подумывать, не послать ли кого-нибудь поискать их на садовых дорожках. После того как Колина снова водворили в его комнату, доктор очень внимательно осмотрел его.
– Вам не следовало гулять так долго, – сказал он. – Вы не должны перенапрягаться.
– Я ничуть не устал, – ответил Колин. – Прогулка пошла мне на пользу. Завтра я собираюсь гулять и утром, и днем.
– Не уверен, что могу вам это позволить, – возразил доктор Крейвен. – Боюсь, это будет неразумно.
– Неразумно будет пытаться меня удержать, – совершенно серьезно заявил Колин. – Я это сделаю!
Даже Мэри приходилось признавать, что одной из главных особенностей Колина было то, что он совершенно не сознавал, каким грубияном становится, повелевая окружающими в столь безапелляционной манере. Всю свою жизнь он прожил на своего рода необитаемом острове и, будучи его безраздельным властелином, выработал собственную манеру поведения. Ему не с кем было себя сравнить. Мэри в свое время и сама весьма напоминала его, но с тех пор как приехала в Мисслтуэйт, постепенно начала понимать, что ее манеры отличаются от общепринятых и не приветствуются. Сделав это открытие, она сочла его достаточно интересным, чтобы поделиться им с Колином, поэтому после ухода доктора села и несколько минут смотрела на него очень серьезным взглядом. Она хотела, чтобы он спросил ее, почему она это делает, и, разумеется, он спросил:
– Почему ты так на меня смотришь?
– Я думаю о том, что мне даже немного жалко доктора Крейвена.
– Мне тоже, – спокойно, но не без некоторого злорадства сказал Колин. – Теперь, когда я не умираю, он не получит Мисслтуэйт.
