Дикон смотрел на него очень внимательно. Будучи заклинателем животных, он видел и понимал многое, недоступное другим, в том числе такое, о чем никогда никому не говорил. Вот и сейчас он увидел нечто такое в этом мальчике.
– Знамо, помним, – ответил он.
Мэри тоже пристально посмотрела на Колина, но ничего не сказала.
– Вот сейчас, минуту назад, глядя на собственную руку, работавшую тяпкой, я сам вдруг вспомнил это и встал, чтобы убедиться, так ли это на самом деле. Оказалось –
– Знамо, конечно, здоров! – поддержал его Дикон.
– Я здоров! Я здоров! – еще несколько раз повторил Колин, его лицо раскраснелось.
Он догадывался об этом и прежде, надеялся, чувствовал, размышлял, но только в эту минуту что-то вдруг пронзило его насквозь: восторг веры и сбывшейся мечты, и ощущался он так остро, что мальчик не мог сдержать радостного крика:
– Я буду жить вечно, вечно, вечно! Я сделаю тысячи, тысячи открытий! Я буду изучать людей, животных и все, что растет – как Дикон, и я никогда не перестану делать чудеса. Я здоров! Я здоров! Я чувствую, что мне… мне хочется что-то сказать – что-то благодарственно-радостное!
Бен Уизерстафф, работавший у ближнего розового куста, обернулся и взглянул на него.
– Могешь пропеть Славословие[16], – предложил он самым своим ворчливым тоном. Он никогда особо не задумывался о смысле Славословия и сделал свое предложение, не имея в виду ничего конкретного.
Но у Колина был пытливый ум, а о Славословии он ничего не знал.
– Что это такое? – спросил он.
– Дикон могет тебе его пропеть, ручаюсь, – ответил Бен Уизерстафф.
Дикон прореагировал на его реплику своей всепонимающей улыбкой заклинателя животных.
– Его поют в церкви, – объяснил он. – А матенька верит, что жаворонки поют его, когда просыпаются утром.
– Если она так говорит, значит, это должна быть славная песнь, – ответил Колин. – Я никогда не ходил в церковь – всегда слишком болел. Спой, Дикон. Я хочу услышать.
Дикон относился к подобным вещам просто, без излишней эмоциональности. Он понял, что чувствует Колин, лучше самого Колина. Понял на уровне инстинкта, столь естественного, что ему даже было невдомек: это и есть истинное понимание. Он снял шапку и с улыбкой огляделся.
– Тебе надо снять шляпу, – сказал он Колину, – и вам тоже, Бен. И надо встать, вы же знаете.
Колин снял шляпу. Солнце засияло в его густых волосах и согрело их. Он внимательно наблюдал за Диконом. Бен Уизерстафф, кряхтя, поднялся с колен и нехотя обнажил голову с недоуменным видом, словно не мог взять в толк, почему он делает столь удивительную вещь.
Стоя средь деревьев и розовых кустов, Дикон запел очень обыденно, приятным сильным мальчишеским голосом:
Когда он закончил, Бен Уизерстафф продолжал стоять неподвижно, упрямо стиснув челюсти, но во взгляде его, устремленном на Колина, сквозила тревога. Выражение лица Колина было задумчивым и просветленным, словно исполненным благодарности.
– Это очень хорошая песня, – сказал он. – Мне понравилась. Вероятно, она передает именно то, что я чувствую, когда мне хочется кричать на весь свет, как я благодарен Чуду. – Он замолчал и поразмыслил о чем-то с озадаченным видом. – Возможно, то, о чем поется в песне, и мое Чудо – это одно и то же. Откуда нам знать, что как называется на самом деле? Спой еще раз, Дикон. Давай и мы попробуем, Мэри. Я тоже хочу ее спеть. Это моя песня. Как она начинается – «Хвала Подателю всех благ»?
И они запели. Мэри и Колин старались насколько могли звучать музыкально, красивый голос Дикона перекрывал все остальные, а Бен Уизерстафф на второй строчке хрипло прочистил горло и на третьей присоединился к ним с такой мощью, что она показалась почти свирепой, и когда все пропели «Аминь!», Мэри увидела, что с ним произошло то же самое, что и тогда, когда он понял, что Колин – не инвалид: подбородок его задрожал, он стал часто моргать, и его старые обветренные щеки увлажнились слезами.
– Сроду не разумел никоего смыслу в энтом Славословии, – сипло сказал он, – але таперича, кабыть, допетрил. Потому как без Его тебе, местер Колин, не вспореть бы на пять фунтов за неделю!
Однако внимание Колина уже было приковано к чему-то в дальнем конце сада, и выражение лица у него сделалось тревожным.
– Кто-то идет сюда, – быстро произнес он. – Кто это?
