Дверь под плющевым пологом тихонько отворилась, еще когда они пели последнюю строчку Славословия, и в сад вошла женщина, но, чтобы не помешать им, замерла и стала ждать. На фоне заросли плюща, в длинной голубой накидке, на которой играли солнечные блики, проникавшие сквозь листву деревьев, с милым свежим лицом, ласково им улыбавшимся издали, она напоминала картинку в пастельных тонах из какой-то книжки Колина. У нее были чудесные глаза с нежным взглядом, который, казалось, вбирал в себя все: их всех, включая Бена Уизерстаффа, зверей, птиц, каждый цветок. Ко всеобщему удивлению, ни у кого из них ее появление не вызвало страха, а у Дикона глаза вспыхнули, как лампочки.
– Это матенька, вот кто это! – воскликнул он и побежал к ней.
Колин двинулся вслед за ним, Мэри – за Колином. Оба чувствовали, как участился у них пульс.
– Это матенька! – снова сказал Дикон, когда они сошлись на полпути. – Я знал, что ты хотел с ней познакомиться, и сказал ей, где скрыта калитка.
Не отводя взгляда от лица миссис Соуэрби, Колин протянул ей руку; видимо, он хотел, чтобы жест получился царственным, но получился он застенчивым.
– Мне хотелось вас увидеть, еще когда я болел, – сказал он. – Вас, Дикона и таинственный сад. Раньше я никогда никого и ничего видеть не хотел.
Когда миссис Соуэрби заметила вдохновенное выражение его лица, выражение ее собственного лица тоже неожиданно переменилось. Щеки порозовели, уголки губ дрогнули, и глаза затуманились.
– Ох! Мальчик мой милый! – дрожащим голосом воскликнула она словно бы помимо собственной воли. – Милый мой мальчик! – Она назвала его не «местером Колином», а неожиданно для самой себя – просто «милым мальчиком», как могла назвать Дикона, увидев в его лице такое же трогательное выражение. Колину это понравилось.
– Вы удивлены тем, что я такой здоровый? – спросил он.
Она положила руку ему на плечо, улыбка прогнала туман из ее глаз, и она ответила:
– И это тоже, но главное – ты так похож на свою маму, что у меня аж сердце подпрыгнуло.
– А как вы думаете, – смущенно спросил Колин, – это поможет папе меня полюбить?
– Знамо! Конечно, милый мальчик, – ответила она и ласково погладила его по плечу. – Нужно только, чтобы он поскорее вернулся домой.
– Сьюзен Соуэрби, – сказал Бен Уизерстафф, подойдя к ней, – ты тольки поглядь на евойные ноги. Два месяца тому оне были как барабанные палочки в чулках, и люди баяли, мол, кривые они и хромають. А глянь тепере!
Сьюзен рассмеялась приятным глубоким смехом.
– Вот погодите, скоро они станут крепкими мужскими ногами, – сказала она. – Дайте ему еще немного поиграть, поработать в саду, поесть досыту да попить доброго жирного молока, и они станут самой чудесной парой ног во всем Йоркшире, благодарение Богу.
Она обняла за плечи госпожу Мэри и по-матерински посмотрела в ее маленькое личико.
– А ты-то! – сказала она. – Ты стала почти такой же здоровой и крепкой, как наша Лизабет-Эллен. Уверена, ты тоже похожа на свою маму. Марта слышала от миссис Медлок, что она была у тебя писаной красавицей. Когда вырастешь, будешь как маков цвет, милая моя девочка, благослови тебя Господь.
Она не стала упоминать, что Марта, придя тогда, в свой выходной день, домой, описала девочку как угрюмую дурнушку и сказала, что не верит тому, что говорит миссис Медлок. Невозможно вообразить, что красавица может быть матерью такой неказистой мрачной девчонки, добавила она тогда упрямо.
У Мэри не было времени особо разглядывать, как изменилось ее собственное лицо. Она знала лишь, что выглядит теперь «по-другому», и волос у нее прибавилось, и что она очень быстро растет. Но при воспоминании о том, как любила она смотреть на красивую мэм-саиб, ей стало приятно, что когда-нибудь она может стать на нее похожей.
Они повели Сьюзен Соуэрби по саду, рассказывая ей всю его историю и показывая каждый куст и каждое дерево, которое им удалось вернуть к жизни. Колин шел с одной стороны от нее, Мэри – с другой. Оба не могли оторвать взгляда от ее милого румяного лица, втайне пытаясь понять, как ей удается внушать им это восхитительное чувство – чувство теплой сочувственной поддержки. Казалось, она понимала их так же, как Дикон понимал своих зверей. Она останавливалась у тех или иных цветов и расспрашивала о них так, словно те были детьми. Сажа вышагивал вслед за ней и раз-другой, каркнув, садился ей на плечо – как Дикону. А когда они рассказали ей о робине и о первом полете новорожденных птенцов, она по-матерински рассмеялась мягким грудным смехом.
– Наверняка учить их летать – то же самое, что учить детей ходить, но я бы с ума сошла от страха, если бы у моих вместо ног были крылья, – пошутила она.
И поскольку миссис Соуэрби оказалась такой чудесной на свой простой деревенский лад женщиной, в конце концов они рассказали ей о своем Чуде.
– Вы верите в Чудо? – спросил ее Колин после того, как поведал об индийских факирах. – Надеюсь, что верите.
