Целиком подделанным сочинением Сахарова стала и сказка об Акундине, якобы почерпнутая им все из той же «Рукописи Вельского» и впервые опубликованная в 1841 г. на страницах газеты «Северная почта»18. В ней речь идет о жителе Новгорода XII в. Акундине, которому надоели воинские походы, и он решил странствовать по России. Едва ли не в самом начале путешествия Акундин встречает загадочного Калечище. Тот поставил его на курган и показал области между Окой и Доном, происходящие там события. Анукдин рвется туда на подвиги, Калечище чудесно превращается в посадника, дядю Акундина, передает ему вооружение его отца, благословляет на подвиги и умирает.
Акундин видит – по Оке плывет Змей Тугарин, требуя дань от жителей города Ростиславдя. Во главе с юным князем Глебом Ольговичем жители пытаются дать отпор врагу, но Змей Тугарин начал «плескать» воду в Оке, и город стало затоплять. Акундин приходит на помощь и побеждает захватчика. Жители восторженно приветствуют его, просят остаться защищать их, но Акундин отправляется в Муром. Здесь он видит, что город окружили татары, захватившие красавицу Настасью Ивановну. Акундин разбивает татар, освобождает пленницу и… влюбляется в нее. Но отец Настасьи Ивановны, Неждан, выдает ее замуж за другого и прогоняет Акундина.
Герой стремится в Москву, но оказывается в Киеве, где ищет отраду в молитвах. Здесь он узнает предсказание о том, что еще найдет свою «утицу». И она – в лице Настасьи Ивановны, потерявшей всю свою семью, – появляется в Киеве. Акундин женился на ней, жил счастливо, состарился и умер.
Такова на первый взгляд незатейливая история об Акундине. На самом деле все оказывается сложней и любопытней. Публикуя сказку, Сахаров сообщил, что она взята им из «Рукописи Вельского», а также намекнул на иной источник сказки. В примечании он писал: «есть много сходного с нашею сказкою в олонецких народных преданиях. Любопытные могут видеть заметку об этом Акундине в примечаниях к стихотворению ф. Н. Глинки». Сахаров имел в виду стихотворение «Карелия», написанное Ф. Н. Глинкой в 1830 г. во время пребывания в Олонецкой губернии. В основу стихотворения было положено житие Лазаря Муромского, основавшего на Онежском озере обитель. В стихотворении рассказывалось о встрече и любви Марфы Ивановны Романовой, сосланной Борисом Годуновым в Толвуйский погост, с отшельником, пришедшим туда из Италии. Отшельник в странствиях пытался развеять свою печаль из-за несчастной любви. Одновременно являясь народу богатырем под именем Заонеги, он берег карельские пределы от врагов, победил Змея Тугарина и т. д.19
Стихотворение Глинки утверждает, что смысл жизни – в религиозном созерцании. Историческое повествование в поэтической форме о Марфе Ивановне Романовой, религиозно-дидактический рассказ о скитаниях отшельника, история его переживаний и духовных исканий развертываются на фоне великолепного фольклорно-этнографического описания природы, обычаев, быта заонежцев20. Разумеется, ни в каких примечаниях к этому стихотворению мы не найдем упоминания имени Акундина. Глинка указал лишь один источник своего сочинения – житие Лазаря Муромского. Но именно против этого жития и его поэтической интерпретации и была направлена фальсификация Сахарова: его патриотические чувства принципиально не могли примириться с фигурой народного героя, являющегося выходцем из другой страны, странствующего по всему свету и случайно оказавшегося в России. Сложные религиозно-дидактические и нравственные аллегории Глинки вызвали у Сахарова протест, в «Карелии» он увидел поползновение на истинно народную поэзию. Отталкиваясь от стихотворения Глинки, используя его сюжет, образы и даже отдельные эпизоды, Сахаров создал образ в его представлении истинно русского национального героя, путешествующего по своей стране и близко принимающего к сердцу ее беды. Отсылка же к стихотворению Глинки стала всего лишь намеком на то, как в сочинениях современных поэтов искажается подлинная старина. Сладостно-елейным описанием похождений своего героя Сахаров пропагандировал милые его душе и сердцу идеалы прошлого21.
В эпоху николаевской реакции подделки Сахарова не встретили сколько-нибудь серьезного отпора: сказались, видимо, и уровень изучения устного народного творчества, и та официальная поддержка, которую получили его публикации. Наоборот, в рецензиях на сахаровские труды долгое время преобладал восторженный тон. «Нельзя не иметь доверия, – писал, например, в 1841 г. анонимный рецензент "Песен русского народа", – к каждому стиху песен, сообщенных господином Сахаровым; везде слышится чисто народный склад, народное слово, народное выражение, и нигде не заметно ни малейшей подправки. Решительно, собрание песен господина Сахарова может быть названо у нас единственным и образцовым»22. Можно понять столь восторженный отзыв рецензента, призывающего автора: «Итак, в сторону критику, почтенный и трудолюбивый наш собиратель "Сказаний русского народа"! Давайте нам фактов, больше фактов, – и вы услышите громкое спасибо со всех сторон бесконечного царства русского»23.