«Переложение» древнерусского текста «сказания» нельзя не назвать смелым. Видимо, понимали это и издатели, присоединив к переводу обширные комментарии, в которых попытались обосновать свои толкования тех или иных мест памятника. Так, слово «яр» здесь производится от иллирического «весна», «мар» толкуется как «курган» (от слова «мор»). С этими двумя словами связывается происхождение слова «ярмарка» как «яр на марах», то есть весенний праздник на курганах. Выражение оригинала «Сказания» «по градом старым и по градом ладогам» объясняется как «по городам старым и молодым», связывается «ладогам» с «ладу», а последнее – с «ладить», «строить». Своеобразно в комментариях объяснен и ряд других слов и выражений «Сказания»: «рыня-ше» – бороздил, «засохожных» – сошник, набивавшийся на шест, «мены на полюбы» – продажа по любовной цене, «вече» – вещать и т. д.3
Любопытной оказалась в публикации и трактовка «Сказания». Издатель памятника не настаивал на его безусловной достоверности, задавая вопрос, что же он собой представляет: «Гипотеза ли, которою хотели объяснить себе наши праотцы происхождение России…, догадка ли, очень похожая на догадки и новейших ученых, но отличающаяся от последних тем ярким поэтическим блеском… или чуждое предание, одно из тысячи не долетевших до нас, заимствованное от другого народа…»4 Опытный глаз, продолжал он, заметит в «Сказании» «много русского», можно даже сказать, что оно пропитано «нашею, кровною» народностью. Памятник, по его мнению, отразил русские национальные черты характера – веселость, беззаботность в горе и радости, недоверие к незнакомцу-путешественнику – хитрому старцу, записавшему показание мудрого Крепкомысла.
Несмотря на призыв издателя откликнуться на его публикацию, нам неизвестны мнения первых читателей «Сказания». Можно сказать, что и впоследствии «Сказание» полностью игнорировалось учеными, так как мы не знаем ни одного его критического разбора. Молчание – это тоже оценка откровенной подделки, но так было до тех пор, пока «Сказание» не попало в руки ростовского краеведа – крестьянина села Угодич А. Я. Артынова.
Это была любопытная и по-своему интересная личность, во многом характерная для того типа исследователей-самоучек, которые, заболев однажды недугом познания прошлого, отдают своему увлечению немало сил и энергии, но так и не становятся профессионалами. Выросший в семье, явно интересовавшейся прошлым родного края, выучившись грамоте, Артынов с энтузиазмом занялся созданием очерков истории своей «малой родины» – Ростова и его окрестностей. Его краеведческие работы встретили поддержку столичных ученых. Первые статьи Артынова, опубликованные с их помощью, очевидно, утвердили его в своем призвании. По словам Н. Н. Воронина, посвятившего историческим сочинениям Артынова статью, его жизнь «ознаменовалась гигантским писательским трудом». В страсти писать и многократно переписывать свои же сочинения у Артынова, по словам Воронина, было «нечто маниакальное»5. В этом отношении он чем-то напоминает Сулакадзева.
Артынов по-своему стремился к историческим знаниям. Тысячи страниц вышли из-под его пера. Ослепший, он продолжал диктовать уже не раз переписывавшуюся «Летопись бытия временных лет Ростова Великого»6. Однако горячее и искреннее увлечение Артынова не было подкреплено профессиональным умением. Прошлое родного края он рисовал в духе лубочной псевдоистории. К тому же из-за «ростовского патриотизма» он не только вольно обращался с источниками, но и не останавливался перед весьма неискусной их подделкой. В этом он не видел ничего зазорного, простодушно заявляя, что задачей своих работ ставит «приноровление» к Ростову важных исторических событий.
Вот почему, собирая «предания» о Ростове, Артынов наряду с подлинными историческими источниками в своих трудах ссылается на некую летопись на бересте, обнаруживает едва ли не абсолютное доверие даже к сказам. Его сочинения – это нагромождения фантастических рассказов в сентиментально-романтическом духе, на основе все той же уваровско-николаевской триады. Наверное, если бы Артынов писал о слонах, он непременно так или иначе связал бы их с Ростовом.
Учитывая сказанное, становится понятным, почему «Сказание» попало в поле зрения Артынова. Он стал обладателем списке памятника, по расчетам Воронина, в апреле-мае 1869 г., когда принимал участие в работе I Русского археологического съезда.
В своих сочинениях Артынов не раз использовал «Сказание» в качестве достоверного источника. Правда, подавляющая часть их так и не увидела света, поэтому «Сказание» оставалось принадлежностью рукописной историографии. Лишь совсем недавно оно вновь было опубликовано Ворониным как образец подделки первой половины XIX в.