Мы уже констатировали, что наука полностью игнорировала «Сказание». Разумеется, главным аргументом в таком подходе выступало отсутствие той самой рукописи петровского времени, в которой, по словам Минаева, находился такст памятника. Подозрения в подлоге укрепляли и неясность, несмотря на выразительность, содержания и композиции источника. Однако мы попытаемся подойти к доказательству подложности «Сказания» с другой стороны, установив его возможного автора, а также мотивы, которыми он мог руководствоваться при изготовлении фальшивки.
Воронин считал автором Сулакадзева. По его мнению, Сула-кадзев, как отставной офицер, мог входить в круг военных, в котором вращался и Минаев. Последний и получил, а возможно и купил, у Сулакадзева его изделие. Однако предположение Воронина основано на чисто умозрительных соображениях, не имеющих под собой ни одного реального факта. В самом деле, «Сказание» явно написано рукой мастера, человека, свободно владеющего литературным пером и имеющего поэтический дар. Достаточно еще раз вспомнить описание «древан» человека или несомненно удачные поэтические образы, пусть навеянные «Словом о полку Игореве», вроде «повстречали красные берега рек не отведанных, гор не копанных, лугов не потравленных», «стоял на четырех концах вопль и плач и падал на землю» и т. д. Правда, в «Сказании» упоминается «опаведь» Крепкомысла, а именно под таким названием известна одна из фальшивок Сулакадзева. И все же «Сказание» решительно выпадает из круга его подделок: помимо несомненного литературного мастерства оно оставляет впечатление цельности, образности, чего не скажешь о «творчестве» Сулакадзева.
Приписывая Сулакадзеву авторство «Сказания», Воронин следовал известной логике. Поскольку он почему-то не знал о публикациях этого сочинения в «Иллюстрации» и «Сыне Отечества», фигура Минаева в истории бытования памятника ему показалась случайной.
Однако теперь мы можем твердо сказать, что это не так. В первых изданиях «Сказания» открытие его прямо связывалось с именем Минаева. Примечательно и другое. Публикации «Сказания» пришлись едва ли не на самую активную пору публицистического и поэтического творчества Минаева.
Отец известного поэта Д. Д. Минаева, Дмитрий Иванович Минаев, – фигура довольно заметная в литературной и общественной жизни России 40 – 50-х гг. XIX в. Как и его современник И. П. Сахаров, Д. И. Минаев был искренне увлечен народной культурой. Занимаясь поэтическим творчеством, Минаев много усилий тратил и на собирание и пропаганду фольклора. «Муза русских народных песен, – писал он, – была спутницей всей моей жизни: ребенком я изучал народную поэзию по инстинкту; в полном развитии изучал ее как науку. Имея случай ездить по всем углам нашего Отечества, где было можно, я без устали ходил по деревням, без утомления отыскивал часто не сказочника, что было бы в порядке вещей, а человека, у которого все сведения ограничивались только тем, что он знал или одно начало, или один конец старинной песни…»8
Как сложившийся поэт и знаток устного народного творчества Минаев выступил в 1846 г. с написанным им в Симбирске поэтическим переводом «Слова о полку Игореве»9. Несмотря на цветистость и риторику, существенные отступления от текста, подчас не гармонирующие ни с содержанием, ни с ритмикой поэмы, перевод Минаева вызвал широкий резонанс и споры, в которых принял участие В. Г. Белинский. Перевод продемонстрировал поэтическое мастерство автора, особенно в воспевании природы и передаче патриотического духа «Слова о полку Иго-реве».
Спустя год Минаев опубликовал пространное оригинальное поэтическое произведение, в котором легендарный Боян из «Слова о полку Игореве» выступил как автор песни о вещем Олеге10. Здесь традиционный для русской литературы сюжет о смерти Олега от укуса змеи дополнен описаниями походов князя, его сражений, заключения договора с греками и т. д. Наконец, в 1856 г. Минаев опубликовал еще одно крупное произведение11. В нем он выступил с обширным планом составления «истории русского народа из русских народных песен».
Идея народности была определяющей чертой всего творчества Минаева. Он скорбит об утрате многих элементов богатой национальной культуры, особенно поэтической, призывает современников искать, собирать, записывать остатки народной поэзии. «Сколько раз, – свидетельствовал Минаев, – случалось нам приезжать в какой-нибудь город, кликнуть тамошнего старожила – разносчика книг и на требование рукописей и сказаний услышать подобный ответ: "Был, дескать, у нас один грамотный старичок лет под семьдесят, и вот, как бы твоя милость поторопился приехать сюда годика три тому назад, так бы он насказал тебе короба полтора и сказок и былин – только слушай, а книг старых да рукописей у него столько было – хоть мост мости… да он теперь умер! А вот те былины да песни с перебавутками и со всякой всячиной шли к нему от прадеда, а прадед-то его, как покойный порассказывал, жил еще за царя Алексея Михайловича"»12.