Вернемся, однако, к «Сказанию о Руси и о вещем Олеге». Прежде всего обращает на себя внимание совпадение многих слов и выражений «Сказания» с поэтическими произведениями самого Минаева. В его вольном переводе «Слова о полку Игореве» мы встречаем, например, немало слов, объяснение которых находит аналогию в переводе «Сказания», опубликованном в «Сыне Отечества» («жирня» – страда, «челки» – шапки, «карна» – кара, «жля» – жалость, «ладо» – молодой, «диди» – дети). Еще больше параллелей обнаруживается при сравнении древнерусского текста «Сказания» со «Славой о вещем Олеге». Здесь имеются и «пересол», и «сумежники», и «медвяные вина», и «вежи крепкие», и «черная мурманка». Образ кудесника едва ли не дословно совпадает с образом «древлян человек» текста «Сказания» и его перевода
Эти и другие совпадения говорят о единстве фразеологии, стиля «Сказания» и сочинений Минаева, что дает основание для разоблачения подделки и установления ее автора. Приложенный же Минаевым к «Славе о вещем Олеге» образец «переложения» его оригинального поэтического сочинения на «чисто словенский язык», который оказался совсем близким к «древнему» языку «Сказания», не оставляет сомнений в том, что сам Минаев сделал «переложение» «Сказания» на современный русский язык в «Иллюстрации», а заодно раскрывает и процесс изготовления подделки: сначала «Сказание» было написано Минаевым в виде «переложения», а затем это «переложение» было оформлено, то есть стилизовано, под «чисто словенский язык».
Что же побудило Минаева к фальсификации «Сказания»? Ответить на этот вопрос мы сможем, если попытаемся сопоставить содержание, структуру памятника с теми общими соображениями, которые были высказаны Минаевым о народном поэтическом творчестве. Такое «наложение» показывает, что «Сказание» можно рассматривать как попытку Минаева проиллюстрировать свои идеи о характере и истории народной поэзии. Прежде всего отметим, что содержание «Сказания» достаточно конкретно, хотя и не всегда понятно. В нем речь идет о дохристианском расселении славянских народов от Дуная на восток и север под давлением неких загадочных недругов. Былинное начало первой части произведения, в которое облечено описание расселения славян, как бы подтверждало мысль Минаева о том, что именно в народной поэзии содержатся факты прошлого, имеющие значение для исторической науки. Этой частью «Сказания» Минаев как бы дополнил то, что, по его словам, в летописях закрыто густой тенью и печатью молчания. В «Сказании» оказалась и «бол-ванная песнь» – она, по мысли Минаева, должна была являться одним из примеров того, как языческая поэзия «проползла» через христианские препоны к современному читателю.
Вторая часть «Сказания» – это уже будто бы чудом сохранившийся образец летописного отражения событий давнего прошлого в послехристианский период. Он несет еще на себе отпечаток мыслей и языка былинной древности, но уже пронизан элементами письменной книжности. Тем не менее «искаженный» записью памятник устной народной поэзии сохранил яркие образы путешественника-грека и особенно – осторожно-хитроватого Креп-комысла, черты которого, по мнению Минаева, характерны для соотечественников.
Для взглядов Минаева показательно и описание истории бытования «Сказания». Как можно понять из заголовка и послесловия писца, путь «Сказания» к читателю выглядел следующим образом: устное бытование «Сказания» – его запись на «харатейном листе» «со слов старого человека» неким писцом-христианином, освятившим эту запись тремя крестами, – рукопись петровского времени, оказавшаяся у Минаева. Как видим, перед нами иллюстрации тех трех рубежей «погребения» народной поэзии, о которых писал Минаев. Не случайно и упоминание рукописи петровского времени, когда, по Минаеву, устное народное творчество окончательно было подавлено книжностью. Тем самым одновременно усиливалась и значимость «Сказания» как неискаженного образца народной поэзии.