15 декабря 1717 г. государь, расписав во все коллегии президентов, поспешил в Москву, чтоб все приготовить для приема первенца-сына (его, как мы помним, уговорили вернуться в Россию и покаяться перед отцом. — В. К.). За ним поскакали его приближенные, его денщики (между ними Иван Орлов). На другой день со своей свитой и фрейлинами (между ними была Гамильтон) выехала из Петербурга Екатерина Алексеевна. 23 декабря державные супруги были в Белокаменной.
Петр, если верить его поденным запискам, по приезде в Москву занялся гражданскими делами. Эти гражданские дела состояли в следствии и суде над сыном, первой женой, сестрами, десятками вельмож, именитых духовных, именитых женщин и проч…
Оговаривалось людей все больше и больше! От друзей царевича Алексея уже очередь доходит до собственных друзей и наперсников царя: князь Яков Федорович Долгорукий, граф Борис Петрович Шереметьев, князья Дмитрий Михайлович и Михаил Михайлович Голицыны, Баур, Стефан Яворский, Иов Новгородский, митрополит Киевский, епископы: Ростовский, Крутицкий, даже князь Ромодановский, Стрешнев, сам Меншиков подвергаются подозрению!
Все были встревожены, каждый опасался за себя. Ежедневные розыски, доносы сделали чутье у сыщиков необыкновенно тонким. Положение Гамильтон делалось невыносимо. При пытливом надзоре за всеми и каждым ее преступление, хотя и не политическое, не могло остаться втайне.
Из подлинного дела «О девке Гаментовой» явствует, что, увлекаемая ревностью, Мария Даниловна решилась погубить свою соперницу (генерал-майоршу Чернышеву) сплетней, одной из придворных интриг, которые так часто удавались другим. Она повела дело с того, что вздумала напугать Орлова и тем отвадить от Чернышевой. Когда Орлов зашел утром пить кофе, Мария Даниловна под видом строжайшего секрета сказала ему: «Сказывала мне сама государыня-царица о том, что один денщик говорил с Авдотьей (Чернышевой) о ней, о царице: кушает де она воск, от того у нее на лице угри!» В это время неосторожная камер-фрейлина, всеми силами желавшая выкопать яму своей сопернице генеральше, стала рассказывать другим, что о страсти царицыной есть воск и происходящих от того на лице ее угрях ей говорили Орлов и Авдотья Чернышева…
С неудачного (может быть и справедливого) сказания о воске и угрях разряжается над Гамильтон грозная туча. Нет сомнения, что камер-фрейлина тогда же была посажена в тюрьму. Деятельный монарх, занятый московским и суздальским розысками по делу первенца сына, не имел времени обратиться к рассмотрению дела своей бывшей любовницы.
Между тем допросы и пытки в Петропавловской крепости продолжались. Мария Гамильтон призналась, что находилась в длительной интимной связи с Иваном Орловым и трижды была беременная от него. Во всех подробностях она рассказала о том, что двоих детей вытравила лекарствами, которые брала у царского лекаря, а третьего ребенка придавила. Признавая себя виновной в этих преступлениях, Мария Гамильтон не возвела на Ивана Орлова ни слова поклепа.
Насколько молчалива была Гамильтон, настолько говорлив был ее оробевший любовник. В день второй пытки камер-фрейлины он написал длинное письмо, которое, за неимением существенных фактов, наполнил обстоятельным рассказом о том, как и где в Голландии он был пьян, как бранился с Марией, называл ее бл…; как по приказу Питера писал ей извинительные грамотки; как, вновь напившись, величал ее к ё… и бил! Писал Орлов и о щупаньи живота Марии в Ревеле, приводил свои пытливые расспросы о тугости живота и ее уклончивые ответы. Затем дал подробный отчет о сплетнях денщиков и баб при дворе после возвращения в С. Петербург о беременности Марии и о судьбе ребенка. В заключение письма Орлов говорил о необходимости, «чтоб у Марьи спросить при других про Александра подьячего, про Семена Маврина, потому что они с ней жили так же, как и он».
Что было причиной строгости царя относительно женщины, которая пыткой и годовым самым ужасным заключением, причем четырьмя месяцами в кандалах, была достаточно наказана?.. Не было ли другого обстоятельства, которое вызывало со стороны царя Петра строжайшее наказание камер-фрейлины Гамильтон?
Мы не беремся решать, кто был отцом задушенного дитяти: Петр Алексеевич или Иван Орлов. Но едва ли может быть сомнение в том, что ревность, досада на неверность Гамильтон немало усугубили строгость к ней великого монарха.
Мария Даниловна до последнего мгновения ждала прощения. Догадываясь, что государь будет при казни, она оделась в белое шелковое платье с черными лентами в надежде, что красота ее, хоть и поблекшая от пыток и заточения, произведет впечатление на монарха.
Впрочем, государь был ласков по крайней мере в том, что не осыпал ее упреками, насмешками, бранью, чем сплошь и рядом сопровождались прочие казни в его высочайшем присутствии.
