Веду тебя дальше; входи тихо въ храмину моего сердца; вотъ мы въ преддверіи; глубокая тишина! – Ни Гумбольдта, ни архитектора, ни собаки, которая залаяла бы. Ты моему сердцу не чужой; иди, стучи, – оно въ одиночеств и пригласитъ тебя войти. Ты найдешь его на прохладномъ, тихомъ лож, привтный свтъ будетъ ласково свтить теб навстрчу, всюду будетъ покой и порядокъ, и ты будешь желаннымъ гостемъ. Что это? О, Боже! Оно охвачено пламенемъ! Отчего пожаръ? Кто спасетъ его? Бдное, бдное, подневольное сердце! Что можетъ здсь подлать разумъ? Онъ все знаетъ, но ничмъ не можетъ помочь; онъ опускаетъ руки. ...............................................................................
...............................................................................
...............................................................................
...............................................................................
...............................................................................
Скажи, отчего ты такъ мягокъ, такъ щедръ и добръ въ миломъ твоемъ письм? Среди суровой, леденящей зимы – кровь согрваютъ мн солнечные лучи! Чего мн недостаетъ? Ахъ, пока я не съ тобою, нтъ на мн Божьяго благословенія…
...............................................................................
Прости! Какъ гонимое втромъ смя носится по волнамъ, такъ и моя фантазія играетъ и носится по могучему потоку всего твоего существа и не боится въ немъ погибнуть; о, если бы это случилось! Какая блаженная смерть!
Писано 16 іюня въ Мюнхен, въ дождь, когда между сномъ и бодрствованіемъ душа вторила втру и непогод.
Г-жа РОЛАНЪ (1751—1793), выдающаяся дятельница въ партіи Жиронды, въ письмахъ къ члену своего кружка – Бюзо, писанныхъ незадолго до казни изъ тюрьмы, отразила чистоту своихъ взглядовъ и пламенную любовь къ свобод. Она умерла геройской смертью на гильотин в 1896 г. Ея мужъ пять дней спустя посл ея казни покончилъ съ собой; трупъ Бюзо былъ найденъ въ лсу – предполагаютъ, что онъ отравился.
Какъ часто перечитываю я твои строки! Я прижимаю ихъ къ сердцу, покрываю поцлуями. Я уже не надялась получить ихъ. Напрасно старалась я узнать о теб черезъ г-жу Шолэ, писала разъ г-ну ле-Телье, въ Эвре, чтобы подать теб знакъ жизни, но почтовыя сношенія прерваны. Я не хотла ничего адресовать теб прямо, ибо твоего имени достаточно, чтобы письмо было задержано, и я бы могла тебя только этимъ скомпрометировать. Я явилась сюда спокойная и гордая, я леляла мечты и хранила еще нкоторыя надежды, касающіяся друзей свободы. Узнавъ объ отдач приказа объ арест «Двадцати двухъ», я воскликнула: «Мое отечество – ты погибло!» Я переживала мучительную тревогу, пока не уврилась въ твоемъ побг, теперь же я снова безпокоюсь по поводу выпущеннаго приказа о твоемъ арест. Этою гнусностью они обязаны твоему мужеству, и только узнавъ, что ты въ Кальвадос, я снова обрла спокойствіе. Продолжай свои благородныя попытки, мой другъ. Брутъ въ битв при Филиппахъ слишкомъ рано отчаялся въ спасеніи Рима. Пока республиканецъ дышитъ, пока онъ на свобод и владетъ своимъ мужествомъ, онъ долженъ, онъ можетъ приносить пользу. Югъ Франціи предлагаетъ теб, въ случа надобности, пріютъ, – онъ будетъ служить прибжищемъ честнымъ людямъ. Туда долженъ ты обратить свои взоры и направить шаги. Тамъ теб придется жить, ибо тамъ ты сможешь быть полезнымъ нашимъ единомышленникамъ, сможешь проявить свою доблесть.
Что касается меня, то я буду спокойно выжидать возвращенія господства справедливости, или приму на себя послднія насилія тираніи въ надежд, что и мой примръ не пропадетъ безслдно. Чего бы я могла опасаться – это только того, чтобы ты не предпринялъ ради меня безполезныхъ попытокъ.
Мой другъ! Спасая наше отечество, ты можешь способствовать и моему спасенію. Я охотно отдамъ свою жизнь, если буду знать, что ты дятельно служишь родин. Смерть, мученія, боль – не значатъ для меня ничего, я принимаю ихъ вполн. Пусть будетъ такъ, – я буду жить до послдняго часа, не потративъ даже мгновенья на безпокойство недостойнаго возмущенія.
Другъ мой! Твое письмо отъ 15-го написано въ томъ мужественномъ тон, по которому я узнаю твою свободолюбивую душу, занятую грандіозными проектами, возвышенную судьбою, способную на великодушныя ршенія, на обоснованныя требованія, – по всему этому я снова узнала моего друга, и снова пережила вс чувства, связывающія меня съ нимъ. Письмо отъ 17-го очень печально. Какими мрачными мыслями кончается оно! Нтъ, въ самомъ дл, разв важно знать, будетъ ли жить посл тебя или нтъ извстная женщина! Дло идетъ о томъ, чтобы сохранить твою жизнь и направить ее на благо отечеству, – остальное уже ршитъ время.
Пусть совершится! Мы не можемъ перестать быть достойными тхъ чувствъ, которыя мы внушали другъ другу. Съ этимъ нельзя быть несчастнымъ. Прощай, мой другъ, прощай, мой многолюбимый!
...............................................................................
