Никита Родионович поднялся, все еще не понимая, что происходит. Удар был не слишком силен, но щека его горела. Бешеная злоба вскипела мгновенно. Ожогин никогда в жизни не испытывал унижения побитого человека. Краска стыда залила лицо, руки сжались в кулаки. Гестаповец смотрел на него нагло, вызывающе. Никите Родионовичу нестерпимо хотелось, не задумываясь над последствиями, дать фашисту сдачи, сбить его одним ударом с ног, растоптать. На мгновение злоба помутила сознание, но он, почти со стоном, подавил ее. Рассудок взял верх.
– Вы не имеете права так поступать с человеком, который… – глухо, задыхаясь, сказал он, – который выполняет поручение особого органа… Проводите меня к майору!
Гестаповец бесцеремонно взял Ожогина за плечо и, толкнув, скомандовал:
– Вперед! Я тебе покажу майора Фохта!
Никита Родионович покорно зашагал к входу. Часовой посторонился и пропустил его в коридор. Гестаповец шел сзади на некотором расстоянии. Коридор тянулся до конца здания, по обе стороны мелькали двери. Часть из них была открыта; оттуда слышались голоса, стук пишущих машинок. Попадавшиеся навстречу гестаповцы, торопясь куда-то, несли папки, кипы бумаг.
– Налево! – грубо крикнул гестаповец и, не дожидаясь, пока Ожогин откроет дверь, сам распахнул ее и втолкнул его в комнату. – Еще один ваш поклонник! – бросил он с усмешкой сидевшему за столом мужчине в штатском.
Тот поднял голову, посмотрел без всякого любопытства на Ожогина и снова углубился в бумаги. Он быстро перекидывал лист за листом, изредка поплевывая на пальцы. Худое, со впалыми щеками, удлиненное лицо, острый подбородок, узкие плечи, бледные костлявые руки, не знавшие физического труда, – вот что заметил Никита Родионович. Гестаповец, приведший Ожогина, указав ему на скамью, заявил тоном приказа:
– Ждите! – и ушел.
Никита Родионович сел. Прошло несколько минут. Казалось, присутствия Ожогина не замечали. Никита Родионович тихо кашлянул, но и это не подействовало. Гестаповец даже не оторвал глаз от бумаг, которые просматривал.
Лишь через десять-пятнадцать минут он отложил дело и обратился к Ожогину:
– Как вы сюда попали? Зачем?
– Я и мои друзья – работники Юргенса. У нас нет никаких документов, – пояснил Никита Родионович.
– Об этом должен был позаботиться Юргенс, – ответил гестаповец, – и если не позаботился, значит считал излишним или нежелательным наличие у вас документов.
– Но Юргенса нет в живых, а времена изменились, – старался оправдать свою точку зрения Ожогин.
– Что вы этим хотите сказать? – зло спросил гестаповец.
– Без документов мы лишены возможности вообще находиться в городе, нас могут в любую минуту арестовать военные власти.
Гестаповец поднялся с кресла.
– Арестовать… – повторил он медленно и будто что-то обдумывая. Затем снова сел и начал рыться в бумагах.
Неожиданно зазвонил телефон. Гестаповец поднял трубку и приложил ее к уху.
– Я… Да, заканчиваю… – лицо его побледнело. – Уже сейчас? – спросил он растерянно и, положив трубку, медленно подошел к двери, распахнул ее и громко крикнул в коридор: – Мейер!
Не дожидаясь, пока кто-нибудь отзовется, гестаповец вернулся к столу и стал собирать бумаги. Делал он это неуверенно, как будто не знал, куда что положить.
Вошел штурмшарфюрер, низенького роста, с круглым лицом и высокой талией, и, вытянувшись, доложил о себе.
– Машины готовы? – спросил гестаповец.
– Так точно!
– Если в первой есть место, посади этого, – он показал на Ожогина. – По группе «Б». Понятно?
Штурмшарфюрер утвердительно кивнул головой и подошел к Ожогину. Не понимая, что происходит, Никита Родионович обратился к гестаповцу:
– Это недоразумение. Я настаиваю, чтобы меня выслушали…
– Веди! – коротко бросил гестаповец.
– Моя просьба в интересах разведки… – продолжал Никита Родионович.
Штурмшарфюрер потянул Ожогина к двери и бесцеремонно вытолкнул в коридор, а оттуда во двор.
Никита Родионович увидел темно-серые кирпичные стены и множество маленьких окон с решетками. Двор был асфальтирован, во всех углах стояли автоматчики. В центре возвышалась вышка с пулеметной установкой. Около нее стояло несколько закрытых машин. Дверца одной из них была открыта. Два солдата стояли тут же и о чем-то тихо разговаривали. Штурмшарфюрер отвел Ожогина в сторону и стал рядом с ним.
– Конвой, сюда! – раздалась вдруг громкая команда.
Около десятка автоматчиков торопливо выстроилось цепочкой между машиной и тюремным зданием.
Через несколько минут начали выводить заключенных. Один из них был одет в форму гестапо, но без знаков различия, нашивок и ремня. Когда он приблизился, Ожогин вздрогнул: это был майор Фохт. Он шагал спокойно, с достоинством, поглядывая по сторонам.
– Что тут происходит? – тихо спросил Ожогин стоящего рядом штурмшарфюрера.
– Ничего. Отправляют заключенных, – спокойно ответил тот.
– Но это же майор Фохт!
– Был майор. И не Фохт, а Цислер, – нехотя объяснил штурмшарфюрер.
– Какая-то комедия! – прошептал Ожогин.
Дверца за Фохтом захлопнулась, и машина выехала со двора. Тотчас же начали выводить заключенных для посадки во вторую машину. Некоторые из них не могли идти сами, их тащили под руки.
