Как я уже упоминал, на протяжении всех трех лет учебы в академии меня избирали секретарем партбюро факультета, хотя по своему предшествующему должностному положению я был ниже других «высокопоставленных» студентов. Как правило, это никого не волновало, за исключением отдельных бывших руководителей областных организаций, которые считали ненормальным, что ими руководит простой партийный работник и хозяйственник. Были случаи, когда такие товарищи после выборов заходили ко мне в партбюро и говорили, что я не имею морального права ими руководить.
Таким, в частности, был бывший секретарь облисполкома Саша Вронский. Я на это реагировал спокойно, так как это было частное мнение, и продолжал работать и учиться.
В 1933 году дирекция и общественность академии задумали устроить вечер в честь октябрьских торжеств. Вечер удался на славу, было много гостей. В разгар вечера ко мне обратился директор академии Бабин и предложил устроить вечеринку для дирекции, членов партбюро и профкома, где за чаем можно было бы в непринужденной обстановке поговорить о делах академии. Ни у кого из студентов не было помещения, где можно было бы разместить одновременно 18–20 человек, поэтому решили собраться на частной квартире в один из субботних вечеров.
Об этом узнал член ЦК Прокофьев, учившийся на машиностроительном факультете. В понедельник он вручил мне повестку в Центральную контрольную комиссию (ЦКК). На мой вопрос, зачем я нужен, он ответил:
– "А я знаю, какие у тебя дела с ЦКК?".
Разговор этот происходил в партбюро в присутствии многих товарищей. К двум часам дня я отправился в ЦКК. На мой вопрос, зачем меня вызвали, мне показали письмо Прокофьева, где он писал, что на вечеринке была организована пьянка и т. п.
Я рассказал, кто был на вечеринке, что мы делали, а также о разговоре с Прокофьевым при вручении мне повестки. В результате мне сказали, что ничего плохого в нашем сборе не усматривают и что Прокофьев ведет себя странно, затевает склоку.
На следующий день, когда я утром пришел в академию и разговаривал с товарищами, ко мне подошел Прокофьев и спросил, что мне сказали в ЦКК. Человек я прямой и откровенный, поэтому заявил ему, что он склочник, а для члена ЦК такое его поведение, когда он говорит, что ему ничего неизвестно, а в действительности он сам при этом сочиняет доносы, просто низко. Ничего не ответив, Прокофьев исчез и на этот раз его не было несколько дней, а потом появилась комиссия.
Комиссия работала больше месяца. Как на грех, в это время в Москве был раскрыт какой-то уклон и ЦК Украины заподозрил, нет ли и в академии чего-либо подобного, поэтому члены комиссии в расспросах были очень придирчивы. В результате комиссия пришла к выводу, что те, кто начал склоку должны быть исключены из партии и сняты с учебы. Мне же за то, что самостоятельно не смог обуздать склочников, объявить выговор, и отозвать меня с учебы. Таким решением я был возмущен и пошел на прием к секретарю ЦКП(б)У П. П. Любченко.
Я останавливаюсь на этом случае столь подробно потому, что он имел немаловажные последствия для моей дальнейшей судьбы и, кроме того, в нем проявились характерные черты взаимоотношений партийцев того времени.
В разговоре со мной Любченко не стал убеждать меня в моей невиновности, а сказал, чтобы я шел продолжать учебу и что ЦК, несмотря на решение комиссии выговора в мое личное дело не запишет.
Однако, меня такое решение не устраивало. Я был прав и требовал, чтобы мне это подтвердили. Если же меня считали виноватым, пусть запишут выговор в личное дело, как того требует порядок в партийных делах.
Но Любченко, видимо, не хотел вдаваться в подробности, или ему было некогда, поэтому он повторил: – "Иди, учись, обещаю тебе, выговор в карточку не запишем, значит верь".
На это я ему ответил, что в таком подвешенном состоянии в академию не вернусь, прошу направить меня на работу и подальше. После некоторых споров, мне предложили приступить к работе начальником капитального строительства Министерства Совхозов Украины. Но я не согласился и попросил направить меня на стройку.
Споры продолжались долго, и, в одно из моих посещений секретаря ЦК Любченко, он, наконец, пообещал откомандировать меня в распоряжение ЦК ВКП(б). Он сказал, что постановление секретариата о моем откомандировании согласует опросом, а меня попросил подождать в приемной, что я и сделал. Прождал я минут тридцать, после чего технический секретарь мне говорит, что напрасно жду, так как Любченко «смылся» через другую дверь. Мы открыли дверь кабинета, и я убедился, что бекеши Любченко, в которой он ходил, уже нет, он сбежал. На Любченко это было похоже.
На другой день я явился к его помощнику и рассказал об этом случае. Он подтвердил, что за ним это водится, и предложил позвонить ему по прямому телефону. Подняв трубку, я спросил:
– "Товарищ Любченко?" и получил ответ:
– "Нет".
Помощник мне говорит: – "Разве так спрашивают?. Назови по имени-отчеству".
