Я снова снял трубку и говорю: – "Панас Петрович?". В ответ слышу: – «Да». Тогда я начал срамить его за вчерашний поступок, а он смеется и предлагает зайти.
Когда я зашел в кабинет, он снова стал предлагать продолжить учебу в академии, не упоминая о том, что ЦК отверг предложения комиссии, на что я снова не согласился.
Тогда он сказал, что пойдет подписывать решение о моем откомандировании опросом, но я предупредил, что на этот раз из кабинета не выйду и бекешу ему не отдам. Конечно, сказано это было в шутливой форме, он рассмеялся и пошел подписывать решение. Через десять минут решение о моем откомандировании в распоряжение ЦК ВКП(б) было у меня на руках, а еще через два дня я выехал в Москву.
Так закончилась моя учеба в промакадемии имени Сталина. Диплом об ее окончании я так и не получил. А секретарь ЦК КП(б)У П. П. Любченко через несколько лет был арестован и расстрелян, как "враг народа".
В Москве мой вопрос был решен быстро. Люди были нужны и мне предложили поехать на Урал в качестве заместителя начальника строительства вертолетного комбината. Как выяснилось уже на Урале, в это время в Москве под руководством итальянца Вирджили, жившего на бывшей даче Рябушинского, что возле Военно-Воздушной академии имени Н. Е. Жуковского, разрабатывался геликоптер (вертолет). Для производства этих вертолетов по предложению Вирджили было решено построить на Урале в городе Юрюзань Свердловской области Катав-Ивановского района вертолетный комбинат, для чего было создано строительное управление.
Однако, начальник этого управления Козлов (из местных) не был строителем и меня направили работать в качестве его заместителя по строительству этого комбината.
Приняли меня на Урале неплохо, начиная с первого секретаря Свердловского обкома партии И. Д. Кабакова. Коммунист с 1905 года, любимец всех уральцев, Иван Дмитриевич был очень скромный, доступный и обаятельный человек. На месте меня тоже приняли хорошо, но вскоре случилась неприятность. На восемнадцатый день пребывания в новой должности я выступал вечером на партсобрании в конторе, а в соседней комнате, какой-то охранник чистил оружие. Выстрелом из нагана я был тяжело ранен. Пуля прошла через левое легкое в 5 мм от сердца и, пробив бок, осталась в рубашке. Меня положили на телегу и повезли в лазарет, который находился в 3 км от конторы. Главным врачом там был военный фельдшер.
Осмотрев меня, он заявил, что сердце пуля не задела и тут же сделал мне перевязку, туго затянув грудную клетку. Положил он меня в отдельную палату, но в 2 часа ночи давлением изнутри повязку прорвало, и кровь фонтаном ударила в стену. Меня снова забинтовали, остановив, таким образом, кровь. Температура поднялась до 40 градусов.
Наутро мне понадобилось в уборную. Всю жизнь я не любил, чтобы за мной ухаживали, и в данном случае я пробрался в уборную самостоятельно. Вход в нее был из коридора, а на улице был мороз. Поэтому после ее посещения во втором легком образовался плеврит, и оба легких оказались закупоренными: – одно было заполнено кровью, другое жидкостью, и я начал задыхаться. Прибежал фельдшер и созвал моих сотрудников, в том числе главного инженера Смирнова, инженера Баранова и др. Возле моей кровати состоялся консилиум.
Я лежал без движения с закрытыми глазами и хрипел, левая рука была парализована, поэтому все решили, что я без сознания и высказывались вслух, не стесняясь.
Фельдшер сказал, что жить мне осталось максимум двое суток, поэтому нужно вызвать жену для участия в похоронах. Участники консилиума с ним согласились и уже собирались разойтись, как я открыл глаза и взял правой рукой карандаш. Консилиум насторожился. А я написал на тетради каракулями:
– "Категорически запрещаю вызывать жену и сообщать ей что-либо обо мне. Буду жить".
Потом я написал, чтобы все кроме инженера Баранова ушли, и, когда мы остались вдвоем, попросил достать мне сестру, которая могла бы круглые сутки дежурить у постели. Очень быстро такую сестру разыскали. Я считал, что мое спасение во сне и прогреве правого легкого. Поэтому я велел сестре сделать мне укол морфия и, во время, сна непрерывно ставить на правое легкое горчичники.
Уснул я в 2 часа дня и проспал до 12 часов ночи. К этому времени облегчение еще не наступило. Поэтому я попросил сделать еще один укол, после чего проспал до 6 утра. Проснувшись и не почувствовав облегчения, опять попросил сделать укол, против чего сестра начала протестовать, так как боялась, что может возникнуть привыкание. Но я сообщил ей, что если все равно помирать, то можно еще раз попытаться и она согласилась.
