А пока я спал, продолжала делать попеременно банки и горчичники. В результате, когда я проснулся в 2 часа дня, то почувствовал, что дыхание стало свободным, правое легкое очистилось. Пришли товарищи и обрадовались, а главврач-фельдшер извинился. Итальянец Вирджили прислал мне телеграмму с соболезнованием.
В больнице я пролежал неделю и, когда мне сделали очередную перевязку, оделся и, воспользовавшись отсутствием фельдшера, позвонил в контору, чтобы прислали лошадь. Явившись в поселок, я на следующий вечер выехал поездом в Москву. Перед этим, узнав, что я сбежал из больницы, ко мне явился фельдшер лазарета и потребовал, чтобы я вернулся или дал ему расписку, что ответственность за возможный смертельный исход беру на себя. Такую расписку я ему дал. Он успокоился и подарил мне пулю, которая оказалась между косовороткой и нижней рубашкой и выпала, когда меня раздевали в больнице.
Прибыв в Москву я явился в лечебную комиссию ЦК ВКП(б) на Арбате (ЦЕКУБУ), где меня осматривали три солидных профессора. Когда я снял гимнастерку, и они увидели бинт, а затем две ранки: – одну впереди, а другую рваную на боку, из которой все еще сочилась кровь, они очень удивились и начали расспрашивать, где это со мной случилось.
Узнав, что на Урале, стали спрашивать, когда и как я сюда добрался. Узнав, что это случилось десять дней тому назад, и что я добрался сюда на поезде, как пассажир, назвали меня сумасшедшим и потребовали немедленно лечь в больницу, от чего я категорически отказался.
Удостоверение первого заместителя начальника строительства вертолетного комбината (завод № 1 ВВС) Цивлина П. Г.
В результате мы договорились на том, что я буду лежать в гостинице «Националь» на Манеже, где я остановился, и ко мне ежедневно в 7 часов вечера будет приходить врач, так как температура держалась и нужно было делать перевязки.
Меня это устраивало, так как было много вопросов, которые нужно было решать в ЦК, Совнаркоме, ЦКК и других организациях.
Порядок дня в Москве я установил такой. До 9–00 утра завтракал, после чего приходила машина, и я уезжал по делам строительства в Глававиапром Наркомтяжпрома, в ЦКК, РКИ, в Кремль в особый отдел. Ходил я еле-еле, был очень слаб из-за большой потери крови и худ. Но никому о моем состоянии не говорил. В гостиницу я старался приехать до 5 часов вечера, обедал и ложился в постель. Поэтому, когда в 7 часов приходил врач, то он выслушивал меня, делал перевязку и уходил. Так продолжалось дней пятнадцать.
Но, однажды, в РКИ меня задержали до семи вечера, и я прибыл в гостиницу лишь в половине восьмого. За это время врач, не застав меня в постели, опросил коридорных и, узнав, что я ежедневно уезжаю на работу, дождался меня и устроил скандал, потребовав утром явиться в лечебную комиссию. К этому времени основные вопросы по стройке мне уже удалось урегулировать во всех инстанциях, поэтому в лечкомиссию я явился относительно спокойным.
Там мне, конечно, устроили разнос и потребовали либо немедленно лечь в больницу, либо убираться из Москвы куда угодно. В частности, мне предложили поехать на лечение в Новый Афон с закреплением за мной медсестры. Я сказал, что сестра мне не нужна, так как у меня жена – медсестра. Они с радостью согласились, и в тот же вечер я послал телеграмму жене в Харьков по поводу того, что получил отпуск и путевки в Новый Афон и прошу срочно выехать в Москву с сыном.
Ответ был краток, как обычно бывает с моей женой:
– "Не понимаю, почему отпуск, одна с ребенком никуда не поеду!". Пришлось звонить, уговаривать. Сказал, что ее хотят видеть товарищи, что через Москву ехать в Новый Афон удобнее. Согласилась.
Когда встречал жену с сыном на Курском вокзале, она была удивлена моей худобе и слабостью, так как в отличие от обычного я не взял чемодан сам, а пригласил носильщика, не поднял сына. На ее расспросы отвечал, что болею. Только вечером в гостинице, когда разделся, она увидела повязку на груди, но пугаться было уже поздно.
В санатории в Новом Афоне мне предложили ряд физиотерапевтических процедур. Я сделал несколько из них, но однажды стал свидетелем того, как врач обслуживает без очереди своих знакомых. И хотя нервы были напряжены, я не стал поднимать шума, а просто ушел и больше, несмотря на уговоры врачей, в физиотерапевтический кабинет не вернулся.
Между тем, левое легкое было заполнено кровью и не работало. Нужно было тепло, чтобы рассосать застойные явления, и я избрал простой способ лечения. Каждое утро после завтрака я отправлялся на пляж, укрывал голову, подставлял левый бок под лучи солнца и в течении нескольких часов грел легкое. Солнце сделало то, что нужно. В течение месяца почти все пришло в норму. И, когда мне воткнули пятимиллиметровую иглу и откачали жидкость, то она была уже не красной, а розовой. А еще через месяц я окончательно излечился и вернулся на строительство вертолетного комбината.
