Кстати сказать, не было случая, чтобы меня привлекли к ответственности за такие нарушения, хотя попытки были. Но, в конце концов, вышестоящие руководители, видя, что сделанное мной продиктовано не личными, а государственными интересами, и направлено на преодоление бюрократических рогаток, всегда одобряли мои действия.
Конечно, мне везло на таких руководителей-коммунистов с широким государственным подходом, какими были нарком С. З. Гинзбург, его заместители Н. В. Бехтин, П. А. Юдин, начальник Главстроя В. И. Благирев и др. К сожалению, со временем многое изменилось и не в лучшую сторону.
В 1940 году Наркомстрой решил объединить возглавляемый мной трест № 15 с трестом «Техстеклострой». Наш трест выполнял план, не имел убытков, своевременно вводил в строй объекты. В чем была необходимость такого объединения, какие здесь действовали силы – не знаю. Мне предложили перейти в резерв Наркомстроя, и ждать постановления правительства об организации Всесоюзного треста механизации строительных работ.
Управление этим трестом нарком С. З. Гинзбург предлагал поручить мне, поскольку я много занимался этими вопросами и на первой отечественной выставке Наркомстроя для моих изобретений был отведен специальный стенд. Но решение правительства затягивалось. Прошло четыре месяца, как я находился в резерве Наркомстроя, получал зарплату управляющего и ничего не делал. Каждый день я приходил в приемную наркома, раскрывал газету или книгу и читал.
Нарком, приходя на работу, косился на меня, примерно раз в неделю приглашал в кабинет и говорил:
– "Ну, чего Вы тут торчите? Идите, поезжайте в дом отдыха, ведь Вам нужно отдохнуть. А, когда решится вопрос с трестом, мы Вас вызовем". На это я неизменно отвечал:
– "Не могу, Семен Захарович! Я получаю зарплату и ничего не делаю. Вот и буду здесь торчать, пока не понадоблюсь".
Но ждать дальше я уже не мог. Дело в том, что руководители Наркомата авиационной промышленности уже давно просили меня перейти к ним для реконструкции авиационных заводов.
В это время наши отношения с Германией обострились и, хотя мы продолжали отправлять эшелоны с зерном, и внешне демонстрировалась дружба, в воздухе пахло войной. Между тем, база для производства разработанных в то время новейших пикирующих бомбардировщиков отсутствовала, и был поставлен вопрос о реконструкции с этой целью авиационных заводов № 22 и № 24. Вот мне и предложили приступить к реконструкции завода № 22 на Филях.
Стройку я принял в декабре 1940 года. Срок реконструкции был установлен один год. Я начал готовить проект организации работ с учетом этого срока, но не успел его закончить, как срок сократили до восьми месяцев, а через несколько дней нам сообщили, что окончательно установлен срок – шесть месяцев, хотя объем работ выходил далеко за 100 миллионов рублей.
Стройка находилась под контролем Московского горкома партии, и для постоянной связи на завод № 22 был выделен секретарь МК по авиации Афанасьев (был такой секретарь, с которым мы встречались ежедневно), а на завод № 24 – секретарь МК Попов. Крайне жесткие сроки строительства требовали высокой оперативности, хорошего предвидения, полного использования резервов и, главное, слаженности в работе коллектива от подсобника до начальника строительства. Времени для споров, разногласий не оставалось. Счет шел на минуты. Помню, как в плохую погоду, ночью, когда шел снег с дождем, при сильном ветре монтажники вели монтаж металлоконструкций, проявляя настоящий героизм.
Понимая важность порученной работы и необходимость оперативного решения вопросов в крайне сжатые сроки, мы решили выполнять все работы без субподрядчиков. На этой стройке я впервые разработал и внедрил метод прогрева бетона через трубки, вложенные в тело бетона, как при монолитном бетонировании, так и при сборном бетоне. Для этого, по изготовленной мной дома механической модели, был изготовлен паровой котел из половины 250 мм металлической бочки, заделанной в печь. Первое время котел вел себя хорошо и успешно прогревал бетон на строительстве складских помещений, но в один субботний вечер случилась беда.
На дежурство у котла был поставлен молодой парень, который, проработав до 9 часов вечера и убедившись, что вблизи начальства нет, решил пойти в клуб. Чтобы не погасла топка котла, он завалил ее сухим топливом и, перекрыв все вентили, ушел. Топливо вспыхнуло и давление в котле с расчетного значения 0,7 атмосферы поднялось до 14 атмосфер, в результате котел взорвался, высадив перегородку и ранив пять рабочих, трудившихся невдалеке.
Шума этот взрыв наделал много. Меня обвиняли в вечных выдумках, которые к добру не приводят.
Но, хотя обвинений было много, никто не мог доказать, что метод плох: – бетон прогревался в течение 15–20 часов, не требуя ни тепляков, ни других громоздких сооружений.
