Элиас молчал мучительно долго, а я не смотрела на него, опустив глаза к своему салату на тарелке. Мне очень не хотелось видеть его выражение лица в этот момент. Иначе я точно умерла бы.
Получается, я только что призналась в любви?
Как странно, ужасно, нелепо даже.
– Я польщен, – только и сказал в ответ парень.
Я даже захотела возмутиться, потому что мне стоило стольких усилий сказать вслух то, что я чувствую, а он ответил простым «я польщен».
– Но не могла бы ты поднять свои прелестные глазки? – продолжил он.
Я послушалась, хоть это и оказалось невероятно трудно.
Глаза Элиаса улыбались. Вот что значит «играют смешинки». Кроме того, у него ведь глаза черные, и из-за этого, когда в них поблескивает свет и при этом на губах выступает улыбка, кажется, что он действительно счастлив.
– Видишь, это не так уж и сложно: позволить сердцу говорить за тебя, – сказал он. – Такими темпами ты далеко пойдешь, восточная красавица.
И я с ним про себя согласилась.
Следующим уроком была физкультура. Элиас исчез в кабинете биологии, так что его со мной не было. Я чувствовала себя ужасно одиноко без его поддержки.
Надо же, что со мной случилось с его появлением в моей жизни… Еще недавно я была готова к одиночеству и отсутствию друзей. А сейчас, стоило мне пойти на один-единственный урок без него, как захотелось поскорее оттуда свалить, чтобы снова с ним увидеться.
Когда физкультура закончилась, я дождалась, пока все остальные переоденутся и уйдут, так что женская раздевалка пустовала. Даже голоса остались далеко за ее пределами. Я этому, конечно же, возрадовалась, потому что никогда не была той девочкой, которая любит во время процесса переодевания громко смеяться и болтать с подружками.
Я сняла хиджаб, затем толстовку и осталась в черном топе и штанах. Воздух в раздевалке стоял прохладный, поэтому я слегка поежилась и решила ускориться. Сменила спортивные штаны на простые джинсы, потом натянула на себя свободную темно-синюю толстовку. Невзначай вспомнила, что точно такая была у Элиаса. Он носил ее в те времена, когда я еще ненавидела его.
С ума сойти… Когда-то я и в самом деле ненавидела Элиаса Конли. А сейчас… Сейчас, кажется, он мне нравится. Может, как человек, а может, даже как парень. Не хотелось окунаться в это слишком глубоко, потому что ощущение, что еще рано, меня не покидало. Хотя кого я пытаюсь обмануть?
Конечно, он мне нравится. Может, я даже могу назвать это влюбленностью.
Схватив свой черный шарф и сжимая между губ булавки, я подошла к зеркалу.
И едва сдержала крик ужаса.
В отражении на меня смотрели черные глаза Элиаса, о котором я думала несколько секунд назад.
Вытаращив глаза, я дернулась в сторону, как от огня. И это не преувеличение. Могла бы и взвизгнуть, но крик застрял в горле, и мне пришлось сдаться, лишь внутри испытывая невыносимое недоумение и шок.
– Прости, прости, – сходу начал Элиас, и я краем глаза увидела, как он закрыл глаза ладонями. Но какой смысл, если уже слишком поздно? – Я не знал, что тут кто-то есть. Мне очень, блин, стыдно. Можешь мне поверить.
– Боже, зачем ты… – Во мне начало кипеть дикое смущение. Я будто голой предстала перед человеком. А для мусульманки в хиджабе оказаться вдруг без него перед взором парня, который тебе никем не приходится, это одно и то же! – О господи…
Я накинула на голову шарф и быстро прикрыла руками лицо. Ощущение крайней неловкости почти овладело разумом, и мне очень захотелось превратиться в пыль и исчезнуть на месте. Легче было умереть, чем до конца осознать, что только что произошло.
Элиас Конли официально стал единственным парнем среди моего окружения, не считая родных, кто увидел мои волосы. Не один волосок, случайно показавшийся снаружи, даже не прядь. Он увидел все мои волосы во всей их красе – черные, слегка волнистые и густые, доставшиеся мне от мамы, несколько секунд беспрепятственно находились перед его взором.
Какой кошмар.
– Нет-нет-нет, – начал нервно мой язык, пока руки судорожно кололи булавку в платок.
– Хэй, восточная красавица, ни к чему паниковать, – хохотнул Элиас.
Я на него разозлилась не на шутку.
Даже взглядом приметила заманчиво стоявшую неподалеку швабру, которую с удовольствием кинула бы в его сторону.
– Ни к чему паниковать?! – воскликнула я. – Ты! Зачем ты сюда вошел?! Еще и без предупреждения?!
– Ну… – начал Элиас, продолжая стоять ко мне спиной. В его голосе улавливались веселые нотки. – Вообще-то это мужская раздевалка. Те же вопросы у меня к тебе.
У меня глаза стали размером с два спелых арбуза в пик лета. Я в недоумении огляделась, не замечая никаких признаков того, что он сказал чистую правду.
– Что? – произнесла я, и мне пришлось говорить тише, когда злость почти сошла на нет. – В каком смысле?
– Можно повернуться? Или ты все еще не надела свой платок?
– Можно.
Элиас повернулся. На его лице читалось приятное удивление. Он будто бы в деталях снова и снова вспоминал то, в каком виде застал меня.
– Ну, я учусь в этой школе буквально всю жизнь и, сколько себя помню, эта раздевалка принадлежит пацанам, – повторил он.
