Именно в Даксе Саша определит своё поведение на ближайшие годы. В результате этой первой встречи лицом к лицу с врагом он понял, что сама по себе военная победа их не интересует. Для него очевидно — немцы хотят промыть мозги французам от их собственной культуры, для того, чтобы коварно заместить её культурой немецкой! В этом и кроется «смертельная опасность». Позже Гитри признал, что одно это «прозрение» могло заставить его принять решение вернуться в Париж.
Да, это «откровение» будет направлять поведение Гитри, подкрепляя его тремя идефикс.
Во-первых, Франция есть и должна оставаться Францией, страной просвещения, страной терпимости и свободы, уникальной в мире, потому что люди веками клали свой гений на службу родине и никогда не сдавались. Саша знает и любит историю своей страны, и считает, что слава Франции в первую очередь принадлежит писателям, учёным, художникам, артистам всех жанров, а не военным, выстроенным в ряд, как оловянные солдатики.
Затем он предвидит опасность, которая привела бы к уничтожению его страны навсегда: опасность скрытого растворения в своего рода «общем рынке» культуры, где, кроме прочего, Германия имела бы право писать и контролировать историю этой новой европейской нации, стирая большую часть французской идентичности.
Наконец, он знает, что в периоды сомнений, когда те, кто должен подавать пример, дезертируют или им «мешают», страна оказывается в руках тех, кого он называет «ублюдками», в руках неудачников и ничтожеств, которые пользуются должностями политической, но также и культурной власти, чтобы распределять места и нивелировать всё на низком, очень низком уровне.
Саша Гитри ничего этого не хочет. Франция, которая дала ему так много, этот Париж, которому он всем обязан, как сказал ему Бергсон, и который сделал его королём, так чего же он хочет — он хочет, даже если придётся быть единственным — быть достойным этого. И мы можем рискнуть провести, в этот момент повествования, сравнение между Петеном, который «пожертвовал собой ради страны», и Гитри, который тоже, по-своему и на своём месте, хочет отдать свой ум и своё влияние родине в память о тех, кто обогатил историю его любимой страны.
Мог ли Саша колебаться? Думал ли он когда-нибудь о том, чтобы бежать на юг или, может быть, даже уехать за границу, чтобы продолжить там свою карьеру, как Луи Жуве? Решение о вывозе в Дакс части его наиболее ценных коллекций, сначала мадам Шуазель, потом её дочерью, похоже, подтверждает это предположение. Но, вероятно, начиная с обращения Петена к нации он решил, в своей душе и сознании, что его место среди тех, кому он всегда был всем обязан.
В часы, предшествовавшие его отъезду из Дакса и возвращению в Париж многие известные беженцы говорили ему: «Кто лучше вас, Саша, может рассказать о нашем театре? Кто лучше вас сможет защитить наши интересы и интересы французских артистов?». Он сразу почувствовал себя облечённым исполнить священную миссию, даже не осознавая подстерегающей его опасности, как напишет двадцать лет спустя Женевьева: «Однако те, кто напутствовал его, догадывались, какой опасности он подвергает себя. Нет, они не были в неведении, потому что некоторые из них возобновили сношения со столицей, и они уже знали от своих корреспондентов, что Саша обязательно должен предстать перед немецкими властями, чтобы добиться искомого, и что это может повлечь за собой клевету, месть и презрение! Только Саша не задумывался об этой возможности».
За несколько часов до отъезда Гитри Анри Бергсон также покинул Дакс. Доктор Лявьель, свидетель отъезда Бергсона, пришёл к Саша и рассказал ему об удивительном случае, который только что произошел во дворе «
Однако, можно предположить, что организатором этого «непредвиденного происшествия», вероятно, был немецкий генерал, профессор философии.
Доктора Луи и Рене Лявьель, а также супруги Барб, вспоминали, что немецкий профессор философии, командовавший немецкими военнослужащими, подошёл к Бергсону в момент отъезда, чтобы пожать ему руку. Старик отказался, сказав:
— Не сегодня... война, возможно, окончена.
Мсьё Барб вспоминал, как ему пришлось утешать немецкого офицера, объясняя ему:
— Бергсон не был неучтив, он говорил с вами с обходительностью, и ответ его был весьма оптимистичен...