Сознание настолько быстро отключилось от действительности, что Колин не сразу понял, откуда вдруг на стене гостиничного номера взялся портрет Питера Пэна. Тот самый, что висел в изголовье кровати капитанской каюты Киллиана Джонса со времен их первой «листерийской спасательной операции». Дыра, пробитая крюком ровно там, где у нарисованного Питера должно было быть сердце, была аккуратно, насколько это возможно, закрыта обрывками самого рисунка, а еще — высушенными листьями, травой и даже цветами. Колин не понимал откуда взялся этот гербарий. С тех пор, как большая часть сновидений скрывалась в темных провалах памяти, он много чего не понимал. Правда, в последние недели он видел сны каждую ночь, и просыпаясь, помнил их от начала и до конца. А еще Колину иногда становились доступны воспоминания Киллиана Джонса, связанные с Неверлэндом. Вот и сейчас: в памяти будто всплывали обрывочные кадры, собираясь в целостную картинку, и Колин, рассматривая портрет, теперь точно мог сказать, что этот своеобразный коллаж из засушенных растений, запах которых отчетливо ассоциировался с Неверлэндом — дело рук самого Питера Пэна.
— Согласись, что так выглядит куда лучше, — Колин вдруг отчетливо видит своего мальчика, в несколько непривычной обстановке — пождав под себя ноги, он сидит к Колину спиной на довольно узкой кровати, застеленной темно-серым колючим шерстяным одеялом. — В этом даже есть некий скрытый смысл, — Питер заинтересованно рассматривает собственный портрет, потом бросает на него взгляд через плечо и снова сосредотачивается на рисунке, а Колин понимает, что снова «видит» воспоминания Киллиана…
— И какой же здесь скрыт смысл? — он подходит к Питеру, кладет руки на его кажущиеся хрупкими плечи, взрывает носом немного спутавшиеся на затылке волосы и жадно втягивает в себя их знакомый запах, от которого слегка ведет голову.
— Будто… Неверлэнд заполнил мое сердце, — Питер на мгновение замирает под его руками и наклоняет голову набок, открывая взгляду ритмично пульсирующую на шее сонную артерию и явно требуя особого внимания. — Видишь? — тонкие пальцы чуть касаются высохших растений. — Или, что мое сердце принадлежит Неверлэнду…
— А я надеялся, что твое сердце принадлежит мне… — он, легонько касаясь губами, проходится поцелуями по шее Питера, который откликается на такую, казалось бы, безобидную ласку чуть участившимся дыханием. Он медленно стаскивает рубаху, оголяя плечо своего мальчика и торопливо целуя обнажившуюся кожу, а потом прижимается губами к ямке над ключицей в долгом поцелуе, на который Питер отзывается тихим стоном.
— И тебе… — Питер прижимается щекой к его щеке, а потом разворачивается, хватает его за рубаху, рывком притягивает к себе и выдыхает в его губы: — Большая часть моего сердца принадлежит тебе…
— Большая часть, но не все? — он шутливо оттопыривает нижнюю губу, изображая обиду.
— Не жадничай… — Питер тихо смеется и аккуратно прихватывает его якобы обиженно оттопыренную губу зубами. — Должно же оно принадлежать кому-то еще кроме тебя. Вдруг я тебе надоем, и ты все-таки решишь сбежать от меня в какой-нибудь другой Мир…
— Даже не надейся отделаться от меня, — он затыкает рот своего мальчика решительным поцелуем, забираясь на кровать и подминая его под себя. — Даже не надейся…
Питер помогает ему освободиться от рубахи, которая никак не хочет сниматься, цепляясь за крюк, заменивший его левую ладонь. Он же в свою очередь вспарывает своим крюком шнуровку и саму рубаху Питера, которой не привыкать к такому варварству — Пэн своей магией снова приведет все в порядок, но каждый раз рубаху постигает одна и та же участь, и она снова будет безжалостно разорвана. Снова и снова… Он цепляет крюком распоротую ткань, обнажая грудь Питера и его подтянутый живот, осторожно проводит металлическим острием по краю пояса его штанов и уверено дергает, разрывая плотную ткань. Он целует, а потом легонько прикусывает плечо своего мальчика. Его ладонь скользит под ослабленный пояс штанов Питера, и он шумно втягивает воздух, когда рука достигает цели… Капитанская кровать им уже не кажется узкой и жесткой, а одеяло — колючим. Они настолько поглощены друг другом, что вообще не замечают никаких неудобств…
