— Quare, ome? Valde sum potens cras venire. (Зачем, оме? Я вполне способен прийти завтра).
Целители переглянулись.
— Ome, opus est investigationem aliquam facere.(оме, нам надо провести кое-какие исследования), — сказал самый старший.
— Bene, ome. Hoc ergo faciamus, hoc nunc bibe, et mane sine ientaculo huc veni.(Хорошо, оме. Тогда давайте сделаем так, вы сейчас выпейте это, а утром, не завтракая, придёте сюда), — предложил симпатичный Лени (тот, что помоложе), чуть придержав за руку Лисбета, как будто порывавшегося что-то сказать.
И вот царапнуло меня что-то…
А выпив пару глотков сладковатой густой жидкости, сознание моё уплыло…
— Подай зажим…
Звякнуло.
— Тампон…
Голову дёрнуло болью.
— … Ещё тампон…
— Зажим…
— Шейте, оме…
Где-то над бровями защипало… мразотный звук протягиваемого через кожу кетгута…
Больно… ох, как больно…
— Он чувствует!
Голова безвольно покачивается под бесцеремонными руками целителей, кромсающих и штопающих раны.
Гремят железки хирургических инструментов… Воняет кровью и какой-то химозой…
Я провалился в свой (теперь уже мой навечно) измученный и побитый жизнью девятнадцатилетний организм — надо обезболиться. Если они не могут.
Полыхающие огненным пламенем дискомфорта нервные окончания сразу видны. Голова будто кипятком облита. Потихоньку унимаю буйство ноцицепторов. Вот. Так… Сразу стало легче.
Видимо целители решились на пластическую операцию на голове и сейчас иссекают рубцовую ткань, из-за которой обычно и образуются шрамы.
— … шем же вы меня нафоили? — сиплю пересохшим горлом.
— Оме! Не переживайте, оме! — лапка Лисбета, его тёплая ручка хватает меня за безвольно лежащую руку.
— … я офесфолил сефя… издефайтесь…
— О! Тогда мы и тело посмотрим…, - жизнерадостным тоном высказался симпатичный целитель, Лени, по-моему.
— Тефя не Рифеншталь зофут? Посмофрит он…
Лени радостно хохотнул.
— Походи, Пилюлькин, я тебе отомхшу… И… — я закашлялся, голова неловко качнулась и над бровью что-то щёлкнуло.
— Оме! Вы нам иглу сломали! — воскликнул Лисбет.
— Пить дайте, изверги…, - шепчу из последних сил.
— Сейчас!
Ко рту поднесли носик поилки.
О! Масала! Давно забытый вкус. Помнится, давали мне её раз в день, когда лечили в замке…
Комок блаженства прокатывается по пересохшему горлу.
— Мстя моя ужасна будет, — заканчиваю я начатую фразу.
Ладно уж… это я так… нервы просто и обидно, чёрт возьми — взяли и неспросясь разрезали всего.
— «Эльфи, ты где, солнце моё закатное?» — запросил я омегу по телепатической связи.
— «Чего это закатное-то, оме?» — недовольно буркнул он.
— «Сядешь ты у меня скоро… Ладно, это всё лирика. Ты где?»
— «Дома я, меня целитель ваш домой отправил, сказал, вы там останетесь».
— «Мне тут ночевать придётся. Разрезали меня всего. Адельку пришли, а сам присмотри там за всем».
— «Опять? Вы опять, оме?»
— «Да говорю тебе — резали меня. Операцию делали. И вообще, что за тон такой? Вернусь — не миновать тебе тайной комнаты!».
— «Ох, оме, ну что с вами делать? Ладно, пришлю Адельку».
— «То-то же. Смотри у меня. Веника там с Сиджи и Ютом обиходьте. Аделька пусть поможет. Потом его ко мне. Ладно, давай, до связи».
Меня ещё долго резали и кромсали, за ушами и под челюстью сделали разрезы и натянули кожу лица.
Завершив операцию, забинтовали всё лицо, оставив щели только для рта и носа.
— Теперь как попка у младенца будет, — высказался целитель, тот который старше, Сигилд.
— Что, такая же целлюлитная? — мне тут же на ум пришли картины великих итальянцев.
— Ну, что вы, оме, гладенькая, как яичко. Мы вас, оме, ещё и в качестве рекламы использовать будем, — я чувствовал, что Сигилд улыбается.
— И денег заплатите?
— За что это, оме?
— Ну, за рекламу платить положено.
— Кем это положено? — недовольно высказался Лени.
— Лени, перестань, оме было больно, мы его без спроса прооперировали, — вмешался Лисбет в диалог, грозивший вылиться в перепалку, — простите нас, оме, мы вас не спросили, но…
— Что, боялись, что я откажусь? — пробурчал я — действительно, захотели и разрезали.
— А я тебе говорил, Лисбет, вечно ты…, - начал было Лени, но замолчал.
Выражений лиц я не видел — энергетическое зрение его не передаёт, а вот фигуры целителей — переливающуюся всеми цветами радуги и отдающую в синеву удовольствия фигуру Сигилда, фигуру Лени с желтеющей недовольством головой и также полыхающую многоцветьем, но только с преобладанием желтизны, фигуру Лисбета.
Лисбет, очевидно, стараясь не доставлять мне беспокойства, метался между Сигилдом и Лени, молча хватал их за руки, отчего цвета фигур целителей менялись, становились спокойнее.
— Оме, мы сейчас вам поможем, Лизелот проводит вас в палату, вы там отдохнёте, — заворковал Лисбет и мне действительно стало спокойнее.
В доме оме Лисбета, как практикующего целителя, помимо смотровой, она же операционная, была ещё и двухместная палата, соединённая со смотровой дверью.
Опираясь на худощавое, но неожиданно крепкое плечо медбрата, я дошёл до палаты и меня осторожно уложили на кровать. Лизелот тихонько прикрыл дверь.