Окно было распахнуто, в комнату слабый ветерок доносил ароматы цветов, шелест листьев, пахло так сладостно, как у нас бывает весной, когда цветут сады и светлая полупрозрачная тень яркого солнца, падает на лицо сквозь покрытые крупными бело-розовыми цветами ветви яблонь. Едва слышно гудят пчёлы и их возня с цветами сливается в какой-то постоянный негромкий гул, пропадающий с закатом солнца…
— … Лисбет, это в последний раз…, - донёсся до меня обрывок разговора, недовольный Лени выговаривал оме Лисбету, — ты тратишь наше и своё время, а потом… — голоса удалялись дальше и дальше и я уже не слышал, что с Лисбетом бывает потом.
А Лисбет-то, похоже как, благотворительностью занимается.
Открылась дверь, целитель зашёл в палату, сел на стульчик рядом со мной. Помялся, похрустел суставчиками пальцев. Голова его желтела.
— Оме…, - почти прошептало это чудо, — как… как вы себя чувствуете?
Ну, вот что ему сказать?
Преувеличенно бодро высказать, что никогда ещё мне не было так хорошо и настроение особенно улучшилось после того как меня напоили снотворным, а я очнулся не вовремя?
Или просто утешить без всяких выебонов?
Выйдя из детского возраста, человек настолько обрастает брòнёй чувств, что когда сталкивается с неподдельной искренностью, ему бывает трудно поверить, что это настоящее, что искренний человек таков, каков он есть. Таких людей очень мало, но именно Лисбет каким-то невероятным образом остался без этой брòни и Великая Сила хранила его, а он жил в мире, с детской непосредственностью воспринимая окружающее и людей. Люди, чувствуя это, по крайней мере, его пациенты, учителя и коллеги, берегли его по мере сил и возможностей.
— Вы знаете, оме…, - внутри меня сладкая парочка — Шут и Палач, насторожились, я нашарил ручку Лисбета и его пальчики неожиданно сильно сжали мою руку, желтизна в его голове чуть уменьшилась, — вы знаете… Я хочу поблагодарить вас, оме.
На меня пахнуло иланг-илангом.
— Но деньги я вам всё-таки отдам, — неожиданно закончил я.
В конце концов, я пока ещё в состоянии расплатиться за собственное лечение.
— Нет, оме… — дёрнулся в моей руке Лисбет.
— Вы знаете, оме…, - раздумчиво начал я говорить, — вы ребёнок… Да, оме, да. Ребёнок. Красивый, очень умный, открытый, искренний…, но ребёнок… Если вы мне не верите, загляните внутрь себя, оме, ответьте сами себе, почему вы поступаете так или иначе… И вы со мной согласитесь…
— Но… а…
— И у меня к вам предложение. Детское. Помните, оме… в детстве, во сне вы летали…
— Ой, да… летал, — Лисбет повернулся ко мне всем телом.
— Хотите полетать? Как в детстве, только по-настоящему? А?
— Н-но… как?
— Я же менталист, оме… помните?
— А… да…, - Лисбет, переключенный мной на полёты, отвлёкся от переживаний за меня.
— Вспомните, оме, вам ведь наверняка говорили про способности менталистов?
— Говорили, конечно, но…
— Одна из этих способностей, помимо всяких штучек с мозгами — это левитация…
— А… Но… Господин Максимилиан… он в схоле один единственный менталист… Он не показывал нам таких способностей, оме, — выдал Лисбет.
О как! Оказывается, в схоле Лирнесса есть менталист!
А мне все тут встреченные искусники твердили о редкости такой специализации, а оно вон как, оказывается. В схоле менталист есть.
— Он просто не хотел…, - мягко отвечаю я, не выпуская руки Лисбета.
Оме Лисбет, сидя около меня, вздохнул:
— Ну, может быть. Он уже старенький у нас.
— Наверное, в этом всё дело, — соглашаюсь я с целителем.
Мы опять помолчали.
— А скажите, оме…, - начал я.
— Да-да, оме, да, — с живостью откликнулся Лисбет, — спрашивайте.
— Вот, вы меня лечить взялись, диагноз там, план лечения, но так и не спросили кто я такой. Почему?
— Ну, оме, тут всё просто. Вы — искусник. Значит, просто так в Лирнессе не появились бы. Власти о вас и так знают. А в целях сохранения врачебной тайны искусников, мы, целители, имён не спрашиваем.
Лисбет замялся и, не выпуская из моих рук своей руки, теребил пальчиками подол врачебной куртки в которую был одет:
— А… оме, если вам не будет так трудно… Нет, если вы не хотите, то не надо!
— Что? — умилился я, видя такое неподдельное чувство смущения, — говорите, оме…
— Как… вас зовут? — выдохнул Листерин.
Ох-х… Мог бы — руку оме бы поцеловал. Но не могу — морда забинтована. Поэтому просто поднёс изящную ручку омеги ко рту и подышал на неё тёплым воздухом. Лисбет не сопротивлялся.
— Ульрих… меня зовут…
Между нами возникла неловкая пауза.
Пауза тянулась и тянулась. В воздухе сильнее запахло иланг-илангом. Не духи это… наверно…
— Оме, — шепчу я, — у вас умопомрачительные духи.
— Д-да… мне говорили, — Лисбет пытается тихонечко вытянуть свою ручку из моих, я не пускаю, — но здесь дело в том, что мой метаболизм… он, — оме упорно тянет руку к себе, — он просто усиливает запах. Когда я волнуюсь…
Ладно, забирай.
Оме облегчённо выдыхает и плотнее усаживается на стульчике. Руки у меня чешутся просто невыносимо. Не в прямом смысле, конечно. Вот так бы и схватил его…
В дверь дома оме Лисбета постучали…
Аделька пришёл.
— Ой, оме, мне пора, — засобирался целитель, — ко мне пришли.