Анна видела Анжело издалека — странное впечатление производил семнадцатилетний юноша с разумом семилетнего ребенка. Впрочем, врачи обещали, что через год или около того психологический и физический возраст сравняются.
Анне пришлось пережить еще раз суд над отцом и сыном Морганами. Ее вызывали в качестве свидетеля, и она коротко отвечала на вопросы прокурора. «Да, применял насилие», «Да, в том числе сексуальное», «Да, не давал есть и принимать лекарства», «Унижал словесно и физически»…
Смотреть на Рассела было неприятно, рука сама тянулась к шее, в попытке предупредить удар тока. На Алексу Морган смотреть было просто гадливо. Алекса плакала, хлюпала носом, давила на жалость, сваливала всю вину на Корсини. Рассел молчал.
Их приговорили к пожизненной ссылке на одну из планет, где добывалась руда для постройки космических кораблей. Дольше десяти лет там никто не жил. В момент оглашения приговора на Рассела жалко было смотреть: умирать он готов был, лететь куда-то к таким пугающим звездам — нет.
Малыш иногда приходил спать к Анне под бок. Прижимался крепко, утыкался носом в шею, обхватывал руками. Она перебирала мягкие, как шелк, волосы сына и засыпала, проваливаясь в общие видения. Малыш, разумеется, не спал. Ему не требовался отдых. Ему требовалось единение с единственным человеком, который его понимал. Который был ему гораздо ближе, чем давно мертвые создатели.
Анна стояла в огромном бальном зале, освещенном сотнями свечей, свет которых отражался от зеркал на стенах и от натертого до блеска пола. Звучала музыка, что-то классическое, нежное и легкое, и на паркете кружились пары. Кого-то она знала в лицо, кого-то видела в первый раз… Она не сомневалась, что все эти люди мертвы — информационные копии, существующие где-то в глубинах Малыша, там, где привычная физика была пустым звуком. Иногда кто-то из них просил передать что-то живым, последний свой «привет», а затем просил Малыша стереть его. Это было похоже на сдирание корки от поджившей болячки — тягостно, болезненно и очищающе.
Анна взглянула на себя в зеркало — старинное платье, насыщенно синего цвета неожиданно шло ей, подчеркивая цвет глаз. Короткие на самом деле волосы, превратились в длинные, блестящие локоны, прическа была увита цветами.
— Здравствуй, Анна, — услышала она знакомый голос и обернулась.
Ей улыбался разными глазами Рихард Кестер. Его волосы были зачесаны назад, а зеленый мундир облегал ладную фигуру и подчеркивал широкие плечи. Рихард засмеялся и, раскинув руки, повернулся вокруг своей оси.
— Хочешь быть красивым, поступай в гусары, — а затем помолчав добавил. — Я решил уйти туда, куда положено уходить, что бы там меня ни ждало. Но не мог не попрощаться с тобой. Прошу, Анна, подари мне танец!
Анна засмеялась, впервые за последние три года, чувствуя давно забытую легкость молодого, сильного, тренированного тела.
— Танцовщица из меня не очень, — предупредила она, принимая предложенную руку. — Я оттопчу твои начищенные до блеска сапоги.
— От тебя, — ответил Рихард, наклоняясь к самому уху, — я приму все. Даже оттоптанные ноги. Да и у нас тут не бал в императорском дворце. И не девятнадцатое столетие докосмической эры… Платье у тебя совершенно не историческое…
— А ты пришел на бал в сапогах, ужас, ужас! — откликнулась Анна.
Рихард оскорбленно сложил руки на груди.
— Я взял декорации из фильма по роману «Война и мир», ничего не знаю. Ты ведь любишь русскую культуру, Воронцова.
Они кружились по залу, и Анна самозабвенно отдалась музыке, ритму и крепким рукам, нежно держащим и направляющим. Рихард шепнул, опалив щеку своим дыханием:
— Ты внешне спокоен средь шумного бала, но тень за тобою тебя выдавала: металась, дрожала, ломалась она в зыбком свете свечей.
И она действительно почувствовала, как дрожит и мечется сердце в груди.
— И бережно держа, и бешено кружа, ты мог бы провести ее по лезвию ножа, не стой же ты руки сложа, сам не свой и ничей! *
Анна прикрыла глаза, неосознанно подаваясь вперед, чтобы прижаться всем телом к телу мужчины. Должно быть, в этот момент проснулась от долгой спячки ее женская суть. А когда она открыла глаза, то увидела, что стоит в объятиях Ричарда. А Рихард улыбается из толпы.
— Все правильно, дорогая. Прошлое — прошлому, мертвое — мертвым, а живое — живым. Прощай.
Анна проснулась, потянулась всем телом, почувствовала давно забытую сладкую, тревожную негу. Давно она не чувствовала физического возбуждения. Анна взглянула на часы, висевшие на стене — был уже почти полдень. Подошла к окну, раздвинула гардины и выглянула на улицу. Малыш и старшая дочь четы Кроули, Энн, носились босыми по лужайке перед домом и гоняли сытых, ленивых голубей. Нужно было спуститься на кухню, принять лекарства, начать новый день… Но не хотелось! Хотелось нежности и неги, немножко времени без забот.
