Танец сомкнутых век полностью

Вдох. Выдох. Нет, это не он. Это лишь его часть. То, что всегда было его частью. То, что он всегда отвергал в себе. То, что сам искалечил участью отверженного. То, что, дорвавшись до Силы, разрослось, извратилось. Заняло в нём место, которое не должно было занимать. Заполнило собой пустоту, росшую в нём годами. Разрушительную воющую пустоту, которой он позволял расти, страшась открыть её тому единственному человеку, который только и мог её заполнить. Заполнить своей взаимностью, любовью, которую Константин так страстно желал заслужить. Которую просто невозможно было «заслужить», «добиться», оказаться «достойным». Лишь получить безусловно.

Только здесь, в нереальном мире смертного кошмара, глядя в глаза отражению собственных пороков, Константин, наконец, понимает, что на самом деле сумела сделать Анна.

Она не боролась с силой острова в нём, нет. Это было бы не под силу ни человеку, ни магии света, лишь коснувшейся законов мироздания, но не постигшей их. Она сразилась с тем, в чьих руках оказалась эта сила. Не сломала, не уничтожила. Лишь провела границы, отодвинув за их пределы всё лишнее, отравленное избытком силы, искажённое страхом. 

Она исцелила его. Вдохнула в него силу вернуть себе себя, нанести удар по разросшейся тьме. И Константин сделал это. В отчаянном стремлении уничтожить себя вместе с этой чернотой, ему хватило воли сломать узловатый древесный хребет, ставший его вторым позвоночником. Сделать dob anem shádi вновь лишь тенью, а не бесконтрольным бушующим водоворотом.

Анна спасла его. А он даже не сумел защитить её от себя самого…

Чёрная тень не сводит с него белёсых глаз, будто ожидая ответа на незаданный вопрос. И вдруг резко подаётся вперёд, тянется когтистой пятернёй. А когда Константин инстинктивно пытается отшатнуться, отступить на шаг, каким-то образом оказывается уже у него за спиной. Руки стискиваются на его плечах, царапая когтями, затылок тянет болью. И разума вдруг касается тихое, болезненное, почти умоляющее:

«Пожалуйста. Позволь».

Константин шумно выдыхает, прекращая попытки вырваться, на мгновение прикрывает глаза. 

С кем он сражается? Кто его враг? И враг ли?.. Часть собственной души, всего лишь желавшая того же, что и он сам. Принятия.

«Я не боюсь тебя, — хочет сказать он. — Я не отвергаю тебя».

Или правильнее говорить «себя»?

Константин не успевает ответить, вдруг обнаруживая, что за его спиной уже никого нет.

Ещё раз глубоко вздохнув, он вновь шагает в водоворот танцующих пар.

Что-то неуловимо меняется. Цепкие руки, душные объятия, липкие прикосновения по-прежнему обвивают его со всех сторон. Но теперь всё это будто бы проходит мимо него, не задевая, не заставляя содрогаться от омерзения, не отвлекая от главной цели: огненных всполохов алого платья в центре зала.

Кадриль меняет пары, перед лицом мелькают всё новые и новые маски, но Константин не видит их, не слышит их слов, не слышит наигранного смеха. Он глядит лишь на Анну, с каждым шагом подступая к ней всё ближе. Так, что уже может разобрать змеиные шепотки, окутывающие её будто плотным коконом.

«Не будете ли вы так любезны, леди де Сарде?..», «окажите нам услугу», «одно маленькое поручение!», «нам просто необходима ваша помощь», «только вы сумеете разобраться», «вы обязаны оказать поддержку», «это твой долг», «ты должна помочь», «делай, что должна», «выбирай, что должна», «выбирай», «выбирай!», «выбирай!».

Анна пытается отшатнуться, пытается вырваться из цепких лап, из навязчивых объятий. Но маски страшилищ лишь скалятся и хохочут над ней, тянутся со всех сторон когтистыми лапами, щипая, царапая, оставляя синяки, отрывая кусочки кружев с её платья, вырывая шпильки из причёски, дёргая за растрепавшиеся локоны. 

На мгновение вывернувшись, Анна принимается срывать со своих мучителей маски. Но обнаруживает под ними лишь демонические рыла настоящих чудовищ и застывает, парализованная ужасом.

Щуплый юноша в безликой белой маске крадётся в её сторону с ножом, примеряясь не то к пряди волос, не то к уху.

Стремительный рывок — и Константину удаётся оказаться совсем близко, ухватить Анну за руку. Но цепкие лапы не выпускают её, тянут на себя, вновь пытаются увлечь в дикую пляску. 

— Назад! — приказывает чудищам Константин — как приказывал осквернённым Хранителям, когда по жилам его струилась сила. — Назад. Не прикасайтесь к ней. Расступитесь. Прочь. Прочь!

Теперь за его словами нет ничего, кроме непогрешимой уверенности: он не позволит причинить ей вред. Он не позволит.

— Назад!!!

Он слышит вибрирующий рокот в собственном голосе, словно наяву видит проступающий в чертах чёрный оскал.

И твари повинуются. Растекаются живым морем: всего на мгновение, но и этого довольно, чтобы привлечь Анну к себе, прижать к своей груди её напряжённую спину, обнять вздрагивающие плечи.

— Я здесь. Я с тобой, — шепчет он в её макушку. От резко схлынувшего напряжения почти темнеет в глазах. — Я же обещал — я не оставлю. Никогда, никогда больше не оставлю!