Оба выпили, после чего сели за стол. Глядя, как Шубин с жадностью поглощает выставленное угощение (разведчик только сейчас вспомнил, что он за последние сутки почти ничего не ел), Уколов спросил:
– Скажи, капитан, теперь-то ты согласишься отдохнуть пару дней? Согласишься поехать в Сталинград, встретиться со своей девушкой?
Шубин оторвался от тарелки с картошкой, улыбнулся (что он делал нечасто) и сказал:
– Конечно, не откажусь, Иван Трофимович! Немцев остановили, дело сделано. Теперь можно и на свидание отправиться. Только сначала я бы немного поспал.
– Спи на здоровье, – сказал Уколов. – Вон, иди в помещение ординарцев и ложись на любую койку. Думаю, в ближайшие двадцать четыре часа ничего не произойдет.
Шубин так и сделал: прошел в указанную часть блиндажа, снял сапоги, гимнастерку и завалился спать. Засыпая, он представлял, как уже сегодня вечером увидится с Катей, как ее обнимет, как скажет ей, что любит ее…
Однако вскоре выяснилось, что полковник Уколов ошибался. Немецкое наступление после диверсии на железной дороге не остановилось. Фельдмаршал Манштейн, который славился своей энергией и умением находить выход из любых положений, приказал танкам и пехоте следовать к фронту своим ходом, а боеприпасы и другое обеспечение войск подвозить на машинах, невзирая на опасность.
– Ну и что с того, что русские устраивают диверсии на трассе? – заявил он своим подчиненным. – Это война, а не прогулка по Тиргартену. Удвойте охрану, но обеспечьте доставку снарядов на фронт! Фюрер приказал мне прорвать русскую оборону, и я ее прорву!
Поэтому в тот самый час, когда Шубин со счастливой улыбкой на лице улегся спать, немецкие части на рубеже реки Мышкова снова перешли в наступление, пытаясь прорвать оборону 2-й гвардейской армии. Военная машина вермахта все еще работала слаженно, немцы не разучились воевать. Весь этот декабрьский день шли тяжелые бои, и в итоге нашим частям пришлось отступить на отдельных участках фронта. Положение вновь стало отчаянным. И когда Шубин вечером проснулся и сел бриться (щетина за три дня прилично выросла), он заметил, что обстановка в штабе сильно изменилась. Изменилась настолько, что во всем блиндаже, отведенном для фронтовой разведки, не было ни одного человека. Не было ни полковника Уколова, ни его ординарцев, ни часового у входа в блиндаж. Даже спросить, что случилось, было не у кого. «Куда это они все пропали? – недоумевал разведчик. – Ведь не воздухом дышать пошли?»
Уже чувствуя, что что-то случилось, Шубин закончил бриться и отправился искать кого-то, у кого можно было узнать новости. Рядом с маленьким блиндажом фронтовой разведки находился другой блиндаж, более просторный. Здесь размещался собственно штаб Южного фронта. И здесь у словоохотливого часового Шубин наконец узнал последние новости.
– Немцы давят, просто мочи нет, – сообщил он. – Командующий уже приказал собрать всех, кто имеется в наличии, и отправить на самый опасный участок фронта. И ваши разведчики все туда ушли. Полковник Уколов всех своих ординарцев на линию фронта отправил и сам туда ушел. Да и штабные многие ушли. Во всем штабе один генерал остался и при нем начальник штаба.
– А где этот самый опасный участок, куда всех направляют? – спросил Шубин.
– Возле железной дороги, – ответил часовой. – По обе стороны. Говорят, там настоящее месиво.
Шубин уже знал, что ему делать. Отпуск, поездка в Сталинград, свидание с Катей – все это вновь приходилось отложить. Сейчас он был нужен на фронте.
Разведчик вернулся в опустевший блиндаж, взял автомат. Посмотрел в одном месте, в другом и нашел запасной магазин и пару гранат. Теперь можно было идти туда, к железной дороге, где было «настоящее месиво».
По мере приближения к линии фронта близость боя ощущалась все сильнее. Шубину стали встречаться легкораненые, которые самостоятельно добирались до лазарета. Затем его догнала вереница телег, нагруженных снарядами. Машин в армии постоянно не хватало, их приходилось заменять конной тягой. А впереди, куда он шел, все слышней становился гул сражения.
И вот наконец разведчик добрался до линии окопов. Последние сто метров ему пришлось ползти – над снежной равниной несся настоящий шквал огня. Но вот наконец он спрыгнул в траншею и огляделся. Здесь он увидел странное, пестрое общество. Слева от него вел огонь из винтовки возрастной дядька в очках, но почему-то лишь в звании капитана. Хотя обычно в этом возрасте военные были майорами или даже полковниками. Приглядевшись, Шубин заметил на пожилом капитане интендантские нашивки, и ему стало понятно, что капитан не кадровый офицер.
А справа от разведчика занял огневую позицию рядовой лет пятидесяти. И одет он был не в обычную солдатскую форму, а в телогрейку и ватные штаны. И к тому же «дед», как его про себя окрестил Шубин, заметно хромал, то есть был негоден к строевой службе. По-видимому, это был ездовой, у которого убило лошадь, и он остался без дела. А всех, кто сидел возле фронта без видимого дела и мог стрелять, сейчас гнали на передовую.
