С клинической позиции, я равно сомневаюсь в ценности резкого разграничения нарциссических личностей и невротических. Когда бы мы ни описывали расстройства личности как навязчивые, мазохистские, шизоидные или нарциссические, мы, фактически, ссылаемся только на доминирующую черту или доминирующий защитный элемент в целостной структуре личности. Аналитики, фактически, редко думают об анализируемом как о личностной структуре. Каждый пациент это сложная личность, наделенная уникальной внутренней и внешней объектной констелляцией и специфической психической экономией, созданной для работы с собственной системой внутренних отношений и идентификаций этой личности. Мы надеемся понять эту психологическую мозаику, несмотря на то что (или, возможно, потому что) наше понимание неизбежно фильтруется нашей собственной запутанной сетью либидинальных загрузок и нар-циссических защит. Даже если у каких-то пациентов определенные черты характера значительно более выражены, чем у других, наш главный интерес направлен не столько на то, чтобы разгрузить одну из перегруженных защитных стен психического здания, сколько на то, чтобы уловить уникальный и тонкий баланс психологических сил, к которым прибег пациент, структурируя свое Эго и внутреннее Я.
Какая система грузов и противовесов, неотъемлемых убеждений и идентификаций дает анализируемому защиту этого либиди-нального гомеостаза, или его самости, или объектной ориентации? Нарциссическая экономия, чтобы сохранить смысл личной идентичности и регулировать самооценку, должна постоянно иметь дело с изменчивой фантазией о самом себе, а этот процесс включает в себя обмен с внутренними и внешними объектами, а также постоянные внутренние отношения с этим внутренним Я. Как можно проследить постоянное колебание нарциссических и объектно ориентированных либидинальных вложений в ходе психоанализа? Какие особые средства каждый данный анализируемый использует, чтобы сохранить связь между внутренним Я и внешним миром? Наконец, какие силы угрожают этой главной связи, чье начало скрыто в тумане предыстории каждого человека?
Пытаясь ответить на эти вопросы, хочу отметить, что я интересуюсь нарциссическими проблемами не ради категоризации, а ради глубинного исследования двойственной функции нарциссического либидо, как в защите чувства идентичности и самооценки в отношениях со внешним миром, так и в защите от утраты внутренних объектных катексисов. Клинические наблюдения должны помочь нам следовать за постоянными колебаниями между репрезентацией самости и репрезентацией объекта и понять яснее их взаимозависимость и их важность для сохранения психической стабильности. С этой точки зрения мы, возможно, лучше поймем душевную боль и тревогу, возникающие, когда это постоянное движение блокируется или нарушается тонкое психическое равновесие.
Вышеприведенные размышления поставили меня в критическую позицию по отношению к исследовательской работе Когута по нар-циссическим расстройствам личности. Я не отрицаю ценности нозологических исследований. Определение категории или изображение клинических явлений путем талантливого использования метафоры часто делает нас чувствительнее к определенным клиническим данным. Это может даже открыть новое измерение психической жизни, мимо которого мы прежде прошли, не заметив. Такие открытия самоочевидны внимательному наблюдателю. Кто до Фрейда отдавал отчет в детской сексуальности, и кто с тех пор может отрицать ее? Будет справедливо сказать, что Когут, пророк «нового нарциссизма», конечно же, сослужил эту службу наблюдателя в отношении нарциссических расстройств. Соглашаемся мы или нет, с его теоретическими заключениями, его клиническая зоркость указала общий знаменатель для бесчисленных проявлений нарциссических нарушений.
Построение теории требует создания метафор, способных передать суть открытия, которое лежит в основе проявлений, о которых идет речь. Ид, Эго и Суперэго — личная поэзия Фрейда; внутренние объекты — блестящая фигура речи Мелани Кляйн, раскрывающая ее интуитивное восприятие психической реальности. В том же духе мы можем восхищаться Когутовским объектом я-сам (self-object), грандиозностью и зеркальным переносом. Они в сгущенных образах передают сложные клинические феномены, которые мы прежде просмотрели или не нашли слов, чтобы их запечатлеть и думать о них дальше. Конечно, всегда существует опасность, что талантливые метафоры могут показаться такими удовлетворительными, что их станут материализовывать; но если их трактовать так, словно они называют реальные вещи, то их полезность весьма снизится. Теория, по определению, это система предположений, которые не были доказаны; польза от нее — ее способность помочь нам думать более ясно и четко о клинических проблемах и теоретических тупиках, предстающих перед нами.
