К этой попытке противопоставить псевдо-эдиипальную организацию у соматизирующих пациентов кривобокой эдипальной структуре у сексуально девиантных пациентов я бы добавила, что многие анализируемые с сексуальными девиациями страдают и от психосоматических проявлений, таких как разнообразные аллергии. Обратное, однако, неверно; большинство психосоматических пациентов не обнаруживают организованных неосексуальных изобретений. Вместо этого, их наружно нормальная сексуальность довольно часто прагматична и делибидинизирована, в то время как проявления примитивных либидинальных телесных отношений выражаются под покровом психосоматических симптомов. В них раскрывается подразумевающееся отрицание эдипального треугольника и, на его месте, скрытая соматическая фантазийная связь с матерью-телом, а также неосознаваемая садистская ненависть, повернутая вспять, на собственное тело субъекта. Внимание, уделяемое симптому, часто скрывает глубоко похороненную фантазию об ис-целении, «починке» матери («ребенок-пробка»), в то время как пренебрежение симптомом или причиняемое им страдание становятся тайным оружием, нацеленным на разрушение ненавистных или деструктивных аспектов материнского образа, через разрушение части собственного телесного Я.
Проницательное наблюдение Генри Кристала о «базовой дилемме» у наркозависимых в равной мере приложимо и ко многим пациентам с психосоматическими дисфункциями. Он пишет (Krystal, 1978b), что алкоголики или наркозависимые пациенты «воспринимают некоторые собственные жизненно важные части и функции как части репрезентации объекта, а не репрезентации их самости. Не понимая этого сознательно, они воспринимают себя неспособным выполнять эти функции, поскольку считают, что им это запрещено, и предназначено родительским объектам». Кристал приводит далее примеры пациентов с психосоматической патологией, которым можно было помочь через устройства биологической обратной связи, увеличивающие их контроль над определенными областями автономной нервной системы. Пациенты часто демонстрировали «вину и тревогу относительно достижения контроля над жизненно важными функциями и над частями самих себя, которые они считали неподконтрольными.. . Ранняя материнская забота воспринималась как позволение жить... Некоторые (пациенты) испытывали страх, что если они отберут такие материнские прерогативы, это заставит их разрушить самих себя».
К концепции Кристала я бы добавила важную роль архаичных фантазий о первичной сцене, в которых дети обоих полов могут переживать свое тело как материнское сексуальное дополнение; для таких пациентов принять на себя психическое обладание собственными жизненно важными функциями и частями тела равносильно разрушению матери, тогда как поддержание патологического функционирования бессознательно означает быть с ней одним целым, и в то же время давать волю садистскому опустошению ее тела через собственное дисфункционирование. Образ первичной сцены таким образом регрессирует от отношений трех тел через отношения двух тел к эротической смертельной битве одного тела, где нет никакой внутренней идентификации с заботящимся материнским объектом. (На некоторых сессиях, процитированных в главах 4 и 6, Исаак с мучением выражал подобные идеи.) Если психологическая зависимость от матери признается, пациенты часто могут открыть глубоко наркотический характер своих нынешних отношений со всеми значимыми объектами. Они обнаруживают, что значимые объекты выполняют функции внешней «субстанции», доступ к которой необходим для выживания. В контексте подобных нарциссических отношений мы легко можем понять нарушения психической экономии, вызываемые утратой такого объекта, которое так часто вызывает взрыв тяжелой психосоматической патологии. Объект невозможно оплакать, поскольку от него невозможно отказаться; вместо этого психически умирает часть субъекта, и эта психическая смерть может угрожать биологическому выживанию.
Очевидно, что на психоаналитической сцене такие анализируемые собираются яростно сражаться против отношений переноса, если у них есть малейшее подозрение, что этот опыт может пробудить чувство нарциссической или либидинальной зависимости. Это наблюдение опять возвращает меня к вопросу психического представительства и осознания аффективного возбуждения. Если психотические тревоги не вызвали создания психотических симптомов (если вместо этого испуганный ребенок справляется с болезненной фантазией, переполняющим его возбуждением или ужасом путем создания стерильного пространства между Я и поглощающей пустотой, которую репрезентируют другие), в то же время будет создано пространство между аффективным переживанием ребенка и его психическим представительством. Другими словами, между псюхе и сомой произойдет радикальное расщепление.
