Таким образом, все анализируемые должны постепенно признать квази-перманентную возможность оживления забытых сценических постановок и факт, что тенденция подчеркивает человеческую потребность вцепиться в паттерны идентичности и способы сохранения либидинального и нарциссического гомеостаза. Фундаментальная ценность психоаналитического опыта состоит в том, что анализируемый приходит к осознанию вынуждения повторения, а также осознает, что обладает средствами к анализу того, что же именно происходит, и почему происходит именно в данный момент. Сам аналитический процесс никогда не приходит к концу, и те, кто вовлекся в это предприятие в собственном внутреннем мире, обладают знанием, которое побеждает влечение к повторению старых и нетворческих решений. Они могут отказаться от роли всего лишь актеров на сцене жизни, которых направляет неконтролируемая судьба. Если Я свободно признает, что может контролировать желания и решения тех, кто населяет внешний мир, не более, чем контролировать и переписывать события прошлого, то, по крайней мере, теперь оно может принять полную ответственность за свой внутренний мир и способ, которым оно поддерживает как болезненные, так и приятные отношения со всеми персонажами психического театра.
Я также лучше вооружено для отслеживания тех моментов, когда оно идентифицируется с жестокими, травмированными или нарушенными людьми из своего внутреннего психического мира, тем самым обращаясь со своим детским Я, все еще стремящимся вырасти, с той же самой жестокостью или непоследовательностью, что и взрослые из прошлого, по ощущениям ребенка. Недостаточно более возлагать всю ответственность за трудности в жизни на непоследовательную, сверхсознательную или сумасшедшую мать; или на отсутствующего, слабого, жестокого или умершего отца; или завистливых сиблингов, национальность, религию или внешние события. Каждый из нас должен выбрать, что же он будет делать со всем тем, что случилось в жизни, использует он это творчески или деструктивно. Таков урожай с психоаналитического поля. Он не каждого устраивает. Многие люди предпочитают отшвырнуть ответственность за свое несчастье или неудачи фигурам из прошлого или тем, кто их окружает в настоящем, и тем самым сохранить пожизненно паттерны идентичности, служащие психическому выживанию.
Возвращаясь к Исааку, давайте последуем чуть дальше его собственного зачаровывающего психического театра и некоторых повторных представлений, которые его Я находило случай ставить на сцене. Мы оставили историю Исаака в той фазе его анализа, в которой он убедился, что его психосоматические состояния и взрывы тревоги тесно связаны с инфантильной инцестуозной привязанностью к матери и образом отца-кастратора из фантазий. Более того, он принял, что эти внутренние убеждения были его собственными фантазиями. Как мы увидим, он все еще иногда считает мать (не внутренний объект, а человека из внешнего мира) ответственной за многие трудности, которые, фактически, связаны с его сильной инфантильной привязанностью к ней. И он продолжает бороться против появления отца в качестве еще кого-то иного, помимо «кастрирующей осы»; для него предосудительна идея, что он мог также таить нежные гомосексуальные желания ребенка, направленные на отца.
Сессия, фрагменты которой приведены ниже, последовала месяц спустя после сессии, описанной в главе 4. В то время я записала: «В отношении симптомов Исаак достиг значительного прогресса: больше не боится быть один; никаких лекарств; работает хорошо; психосоматические симптомы значительно уменьшились». Но приступам астмы и тахикардии выпала судьба вернуться с появлением гомосексуального материала. Когда примитивный образ матери уменьшился до жизненного размера, это словно сделало доступной анализу архаичную фантазию об отце (что-то вроде идеализированного, отдаленного, жестокого фаллоса, который мог селиться где угодно в теле). Наконец появилось место для фантазийной репрезентации пениса, который можно было желать и бояться.
Следуя паттерну гетеросексуальной тревоги, гомосексуальные страхи Исаака подобным же образом не нашли для себя защитной симптоматичной структуры невротического характера (см. главу 4). Они тоже, видимо, были источником продолжающегося (то есть «актуального») стресса и поэтому несли в себе риск стимулировать сому справляться с ситуацией так, словно это биологическая угроза. Поскольку сома не умеет думать, она может только действовать согласно собственным биологическим законам. При психосоматических болезнях тело мобилизует свои силы в активности, которая кажется бессмысленной, не служащей никакой известной физиологической цели. Но какой-то смысл в ней должен быть, и это убеждение вдохновляло меня следовать до самых анализируемых границ бессознательных телесных драм Исаака (и других, с подобными же загадочными телесно-психическими симптомами).
