Вот несколько необычная пьеса, двадцать первая из тех, что представлены мною на сцене; после того как было вложено в уста актеров сорок тысяч стихов, довольно трудно придумать что-либо новое, не отойдя немного от главного пути и не подвергая себя опасности заблудиться. Нежность и страсти, которые должны быть душою трагедии, здесь не имеют места: здесь царит только героическое величие, бросающее на свои горести исполненный такого презрения взгляд, что это не позволяет им исторгнуть из сердца героя ни одной жалобы. Оно сталкивается с коварной политикой и противопоставляет ей только благородное благоразумие; шествуя с открытым забралом, оно без содрогания предвидит опасность и не ждет ни от кого помощи, кроме как от своей доблести и любви, запечатлевая их в сердце всех народов. История, предоставившая мне возможность явить наивысшую степень этого величия, взята мною у Юстина, и вот как он повествует об этом в конце своей тридцать четвертой книги:
«В то же время Прусий{124}, царь Вифинии, принял решение убить своего сына Никомеда{125}, чтобы возвысить других своих сыновей, которых он имел от второй жены и которые были воспитаны в Риме; но это решение было открыто молодому царевичу теми, кто принимал участие в деле; они сделали больше — призвали его воздать тем же своему столь жестокому отцу и обрушить на его голову удар, который тот сам ему уготовил. Им не стоило особого труда уговорить Никомеда. Едва по приказу отца он возвратился домой, как тут же был провозглашен царем. Лишенный трона и покинутый даже своими слугами, Прусий, несмотря на все попытки скрыться, был в конце концов убит своим сыном и потерял жизнь под ударами преступления, которое было столь же велико, как и то, что совершил он сам, когда отдал приказ убить Никомеда».
