Припоминая прошлое, я с грустью обращаюсь назад: сколько прекрасных, свежих талантов на моей памяти преждевременно сошли со сцены в могилу! И бóльшая часть из них кончили свое поприще, не вполне оцененные за свое честное и бескорыстное служение искусству. В то старое доброе время не было у публики обыкновения присоединять к рукоплесканиям другой род награды своим любимцам. Теперь лавровые венки, роскошные букеты и ценные подарки сделались так обыкновенны, что редкий бенефис не только первых, но зачастую и второстепенных артистов не обходится без этих вещественных доказательств расположения зрителей к бенефицианту (особенно к бенефициантке). В 30-х годах, более чем за четверть века до освобождения крестьян, наша аристократия, помещики, гвардия и даже средний класс были, конечно, позажиточнее; к тому же, тогда не было и такой дороговизны, как теперь. Но тогда, сколько я помню, ни Асенкова, ни Дюр, ни другие первоклассные артисты не были так награждаемы, как в нынешнее время, хотя, конечно, по справедливости, могли называться любимцами публики. Теперь не только на придворных сценах, даже в театре Буфф, Берга, клубных спектаклях, в цирке, словом, везде благосклонная публика щедрою рукою вознаграждает любимых своих артистов. Чему же, как не одной только «моде», следует приписать все эти щедрые овации?
Покойная Асенкова воспитывалась прежде в пансионе; потом поступила в Театральное училище, где пробыла не более года, потому что ее оттуда исключили за неспособность. Тогдашний директор, князь Гагарин, в одно прекрасное утро призвал к себе ее мать и сказал ей:
– Вы сами талантливая актриса, но у дочери вашей нет никаких способностей для сцены. Возьмите ее лучше теперь же из школы, а если она в ней пробудет еще несколько лет, то выйдет оттуда на самое ничтожное жалованье и будет какой-нибудь жалкой статисткой, что, конечно, не может быть вам приятно.
Мать Асенковой, получив от директора такое категорическое решение, забрала свою дочь из училища и обратилась к Сосницкому, как к опытному артисту прося его заниматься с ее дочерью. Сосницкий дал Варваре выучить несколько ролей, но тоже в продолжение целого года не замечал в ней особенного таланта. Но Асенкова страстно любила театр и продолжала, несмотря на постоянные неудачи, прилежно заниматься со своим учителем: как будто внутреннее чувство говорило ей, что страсть ее к искусству не может пропасть бесследно. Проявление сценического таланта действительно дело загадочное: иногда ученик кажется совершенным тупицей, положительной бездарностью, но вдруг одна какая-нибудь роль или даже фраза, как искра, мелькнет из-под пепла и обнаружит скрытое дарование – так было и с Асенковой. Однажды Сосницкий проходил с нею роль из драмы «Фанни, или Мать и дочь – соперницы». И тут ученица прочла один монолог из своей роли с таким чувством, с таким глубоким, правдивым сознанием, что восхитила своего учителя, и он убедился в развивающемся ее таланте.
В 1835 году 25 января, Варвара Николаевна дебютировала в бенефисе Сосницкого: в комедии «Три султанши» и водевиле «Лорнет», который я тогда перевел для нее. Успех дебютантки был самый блестящий. Покойный государь Николай Павлович по окончании спектакля удостоил ее милостивым своим вниманием и сказал ей, что такой удачный дебют ручается за будущие ее успехи на сцене. Но дирекция, несмотря на высочайший авторитет, еще долго не соглашалась заключить с нею контракта. Наконец хлопоты ее матери разными окольными путями достигли своей цели, и Асенкова поступила на сцену. Любовь публики к этой прелестной, талантливой артистке возрастала с каждым годом.
Здесь я приведу пример того, как покойный император был милостив и снисходителен к артистам. Актриса Асенкова, как я уже заметил выше, пользовалась благосклонностью государя за свой прекрасный талант. За два года до ее кончины, в 1839 году Николай Алексеевич Полевой написал для ее бенефиса драму «Параша Сибирячка»; цензура не одобрила ее к представлению. Автор и бенефициантка были в отчаянии; оставалось одно средство – просить высочайшего разрешения. Асенкова решилась на эту крайнюю меру и, выбрав удобную минуту лично, в театре, просила государя об этой милости. Он потребовал пьесу к себе. Времени до бенефиса оставалось уже немного, но ответа на просьбу Асенковой всё не было; она томилась в мучительном ожидании, однако ж утруждать государя вторичной просьбой, разумеется, не осмеливалась.
В одно из представлений знаменитой танцовщицы Тальони государь был в Большом театре и во время антракта вышел из своей ложи на сцену; увидев меня, он подозвал меня к себе и спросил:
– Когда назначен бенефис Асенковой?
Я ему отвечал, что через две недели.
Тут государь с обычной своей любезностью сказал мне:
– Я почти кончил представленную мне драму Полевого и не нахожу в ней ничего такого, за что бы следовало ее запретить; завтра я возвращу пьесу. Повидай Асенкову и скажи ей об этом. Пусть она на меня не пеняет, что я задержал ее пьесу. Что ж делать? У меня в это время были дела, несколько поважнее театральных пьес.
