Ежели в столице образованному человеку принято сторониться неприличных разговоров о крови и насилии, то во фронте, наоборот, всегда обнаруживаются люди, которые увлекаются самой идеей жестокости; жестокость доставляет им удовольствие; часто они выполняют поручения высокопоставленных особ, не желающих марать руки. Именно к такого рода людям принадлежал и мой тюремщик в красных штанах и с обрубленными ушами. Вернув меня после разговора с княжною в кубрик, он солидно расквасил мне физиономию и сломал пару ребер.
– Знаешь, что меня раздражает больше всего? – сказал он на ломаном итальянском языке, схватив меня за волосы. – Что ты шпион и лжец. Наш пророк, да благословит его Аллах и приветствует, утверждал, что для тех, кто лгал, даже желая насмешить других, уготован ад. Пророку было видение: одному лжецу воткнули кривое и острое железное копье в рот, и разорвали ему рот с одной стороны до самого плеча; затем то же самое сделали и с другой стороны рта. Настоящий магометанин никогда не будет лгать. Магометанин – это честный и преданный воин Аллаха, настоящий лев, который всегда говорит только правду, даже если он попал в плен к врагам. Ты же и сейчас продолжаешь извиваться как змея, все еще утверждая, что ты не шпионил для русской чарычи Катерины. Итак, решено. Я разорву тебе рот.
Турок вынул нож и вложил его в мой рот, натянув и больно уколов щеку с внутренней стороны.
– Вы так жестоки, потому что уродливы, – тихо сказал я. – Но это не ваша вина, а вина того, кто сделал это с вами. Зачем же вы мстите миру за содеянное? Мир не виноват, а виновато только положение дел…
Турок снова посмотрел на меня своею презрительной ухмылкой. Мне стало ясно: несмотря на мою отчаянную проповедь, сейчас он изуродует и меня. Я зажмурился.
– Геридёнун, Мурад, – проговорил кто-то по-турецки.
Я отрыл глаза. Странная картина представилась моему взору: на плече турка лежала чья-то длань; персты ея были украшены дорогими кольцами. Безухий турок почему-то почтительно поклонился мне и, сунув кинжал за пояс, медленно пошел прочь, открывая лицо и фигуру нового визитера.
Все задрожало внутри меня, как ежели бы я и сам был молнией, однажды ударившей меня. Предо мною стоял высокий костлявый осман со славянскими чертами лица, которого я видел уже однажды шпионящим за нашею крепостью! Одною рукой (мгновение назад покровительски похлопывавшей Мурада по плечу) он сморкался в белоснежный носовой платок, другая лежала на эфесе сабли. Казалось, он даже не смотрит на меня; его рассеянный взгляд скользил где-то поверху, над мачтами, и парусами, и крикливыми чайками, жалующимися на свою неустроенную жизнь. На вид ему было около тридцати или даже тридцати пяти лет. Он был в том же одеянии, что и в первую мою таинственную встречу с ним, в черном узорчатом чекмене и черных шароварах. Были на нем и звонкие черные сапоги, чем-то напомнившие мне сейчас высокие ботфорты Василия Яковлевича, только те были словно женским экземпляром, а эти, эти были мужскими, вонючими. Этот запах дегтя, запах опасности, по ночам преследовавшей меня, бил мне сейчас в нос, возбуждая каждый нерв моего тела… Для полноты картины не хватало только белой кабардинской кобылы (в самом деле, мелькнула в моей голове идиотская мысль, зачем бы быть коню на корабле)…
Но то, как выяснилось, были цветочки.
– Так, стало быть, ты и есть тот самый мальчик, шпионивший за княжной? – вдруг проговорил Черный осман на чистейшем российском языке. – Очень, очень печально. Я был более высокого мнения о Панин-эфенди и господине Батурине. Они должны были послать кого-то более опытного… взрослого… Мне кажется, я тебя уже видел однажды… Да, в Путурбурке, на похоронах…
Господи Боже! Это был он,
– Я вас никогда раньше не видел, – выдавил я из себя.
– А ты и не мог меня видеть, – усмехнулся осман. – Я не существую. Я… тень.
Чем дольше я думал, тем тяжелее становилось у меня на душе. Я, человек, всю жизнь мечтавший о приключениях, вляпался в авантюру, которая оказалась ничуть не похожей на романы о Мирамонде.
Мой разлюбезный Джон!
