– Аллах ничего не видит, – зачем-то огрызнулся я. – Ежели бы Аллах видел, что творится на земле, он давно уже послал бы на землю ангела с фузеей, изрыгающей серное пламя, чтобы убить всех людей. Люди только и делают, что дерутся между собой и уничтожают друг друга, с целью обеспечить себе и своему потомству наилучшие выгоды от торговли, или же от земельной собственности, от мануфактур и дани с соседних государств. Одни сословия и народы живут сладко и безбедно, в то время как другие умирают с голоду, обеспечивая существование своих господ. Вот и вся истина, весь смысл человеческого бытия, над которым бьются философы и богословы в Лейпцигском университете. Убить, сожрать другого – и за его счет выстроить свою судьбу. А для того чтобы третье сословие не замечало этой горькой истины, такие как вы придумали Аллаха, Христа и Будду, с обязательной проповедью смирения, с учением, объясняющим, что нужно почитать родителей, и ходить в церковь, и платить налоги правительству… Но всё это враки, дурман для тех, кто не наделен достаточным разумом, чтобы
Я вдруг выпалил сей драматический монолог одним махом и замолчал. Я подумал, что теперь Черный осман убьет меня, ведь я, наверняка, оскорбил его веру в Аллаха. Но осман почему-то смотрел на меня с ласковой улыбкой, ничуть не ужаснувшись моей горячей юношеской речи, напротив, мне чудилось, что он все более проникается ко мне симпатией.
– Это сейчас очень модно, – ласково улыбнулся он, вталкивая меня внутрь кубрика и запирая за мною дверь, – говорить о свободе и силе разума. Но разум ничто без веры. Вера дает разум, а безверие отнимает его.
Человек, припертый к стенке колесом фортуны, склонен проявлять качества характера, о которых ранее и не подозревал. Так было и со мною, на том корабле. Не знаю, что делал бы при таких обстоятельствах обычный человек, молился бы, наверное, или кричал, требуя, чтобы его освободили. Я же, вопреки привычному своему шелопайству, просто сидел, накрыв ноги одеялом, и думал о том, как сбежать.
Но сбежать было невозможно. Дверь чулана была заперта засовом, и я мог только слышать иногда, как люди ходят по палубе, смеются и разговаривают. Однажды я отчетливо расслышал пьяный бас Пане Коханку.
– К черту итальянские вина! – кричал он. – Гарэлки! Гарэлки несвижской дайце мне, сукины дзеци!
Что делать? Как дать знать Василию Яковлевичу, что я попал в переделку? Или, может быть, мелькнула в моей голове дурная мысль, соблазнить княжну, сказать ей, что она вдохновляет меня как женщина и что я ради сладострастного мига готов помочь ей в ее претензиях на русский престол? Я даже представил себе эту минуту, как я добиваюсь ее благосклонности, а потом, когда она засыпает на увлажненной подушке, я даю деру через окно. Но нет, решил я, княжна не купится на такой дешевый трюк, и, потом, как я буду смотреть в глаза Фефе…
Нужно было найти слабое звено в этих оковах. Подкупить слуг, турок? Но чем? Что я, бедный русский мальчишка, могу предложить; в кармане старого камзола у меня лежал серебряный дукат, но Ганецкий забрал его вместе с платьем. Крест? Но что стоит простой металлический крест?
В таких случаях в старых православных житиях к узнику непременно приходит святой или ангел, который укрепляет веру узника и говорит, что нужно делать. Но ко мне никто не приходил, кроме безухого Мурада. Он прекратил меня избивать; это лишь хитрая игра, которую ведет Черный осман Магомет, справедливо рассуждал я; он рассчитывает склонить меня на свою сторону и выведать мою тайну. Несколько раз меня навещали поляки, приносившие яблок или хлеба и всегда задававшие один и тот же вопрос: не холодно ли мне. Нет, не без иронии отвечал я, лето, море, теплые страны, спасибо за рекреацию.
Однажды во сне, впрочем, ко мне явился природный англичанин Круз, одетый в козью шкуру и самодельные деревянные башмаки.
– Помнишь ли ты, юнкер Семен Мухин, что я сделал первым делом, когда попал на необитаемый остров?
– Да, я помню, природный англичанин Круз, – раздраженно отвечал я. – Ты поставил на острове столб с указанием даты…
– А потом?
