Чувствуя, что вот-вот не сможет больше сдерживаться, фермер резко отвернулся и провел тыльной стороной руки по глазам, а затем довольно надолго умолк. Молодые люди также молчали – самоубийство, совершенное Сигурдом, подействовало на них удручающе и вызвало сильнейший стресс. Они медленно вернулись в хижину, чтобы провести там остаток ночи, но после того зрелища, которое разыгралось у них на глазах, о сне, разумеется, не могли и думать. Даже не пытаясь задремать, они принялись негромко обсуждать случившееся, прислушиваясь к торжественному шуму ветра в кронах сосен, который Эррингтону казался чем-то вроде погребальной песни. Он вспомнил, как в первый раз увидел несчастного карлика, чья жизнь только что оборвалась у него на глазах. Филип вдруг припомнил и странные слова, которые Сигурд сказал тогда, в таинственной пещере, – удивительно, что они всплыли в мозгу Эррингтона именно сейчас!
«Вы пришли сюда как вор золотой полуночи, – сказал тогда карлик, – и вы хотите забрать жизнь Сигурда! Да – да! Это правда – дух не может лгать! Вы должны убить, вы должны украсть – видите, как капля за каплей сочится кровь из сердца Сигурда? А драгоценность, сокровище, которое вы собираетесь украсть, – ах, какая это драгоценность! Другой такой вы не найдете во всей Норвегии!»
Разве не прояснилась скрытая до этого суть этих вроде бы бессмысленных фраз? Но как душевнобольной бедолага смог так быстро и точно все угадать, предвидеть отношения, которые в будущем возникнут между Эррингтоном и Тельмой, – это оставалось загадкой, объяснить которую казалось невозможным. Эррингтон с запоздалым сожалением и угрызениями совести вспомнил также о том случае, когда Сигурд посетил его на яхте и умолял уехать из Альтен-фьорда. Теперь Филипу стало ясно все – он понял, какие желания терзали несчастное существо, которое, имея дар любить горячо и сильно, ощущало себя неполноценным, недостойным любви. Страсти, разрывавшие сердце Сигурда, рвались наружу, и при этом он ощущал страшную ревность и понимал, что ни физически, ни умственно не может состязаться с таким мужчиной, как Филип. Все эти мысли, теснясь в голове Эррингтона, вызывали у него нестерпимую жалость и сочувствие к тайным страданиям Сигурда, к тем пыткам, которым подвергалась его исстрадавшаяся душа. Размышляя об этом, он чуть шевельнул рукой и прошептал, обращаясь к другу, который находился рядом с ним:
– Послушайте, Лоример, у меня такое чувство, что я каким-то образом виноват во всем! Если бы я здесь не появился, Сигурд до сих пор был бы по-своему счастлив.
Лоример ничего не ответил. После небольшой паузы Эррингтон – все так же тихо – продолжил говорить.
– Бедный парнишка! Вы знаете, я не могу представить себе ничего более тягостного, чем день за днем видеть такую женщину, как Тельма, любить ее и понимать, что эта любовь совершенно безнадежна! Господи, да от одного этого состояние его рассудка могло намного ухудшиться по сравнению с тем, что было изначально!
Лоример беспокойно заворочался.
– Да, должно быть, ему тяжело пришлось! – сказал он наконец с явной печалью в голосе. – Может, и хорошо, что теперь все это для него позади. Для многих из нас мироустройство крайне сложно для понимания. Если существует загробная жизнь, то теперь этот парень, вне всяких сомнений, мудрее, чем вы или я, Фил. Наверное, он смог бы нам объяснить, почему для одних мужчин любовь – это благословение Божье, а для других – настоящее проклятие!
На этот раз не ответил Эррингтон. Друзья надолго замолчали. Тишина в хижине стояла довольно долго. В конце концов ее нарушил Олаф Гулдмар, сдавленно воскликнувший:
– Бедный малый, бедный малый! Кто мог представить такое?
К рассвету все были уже на ногах, готовые отправиться в обратный путь. Правда, чувства, которые все испытывали, очень сильно отличались от тех, с которыми они начинали свою экспедицию. Утро оказалось ослепительно солнечным. Поток водопада Ньедегорзе, обрушиваясь вниз, переливался белым и зеленым, и его несмолкающий рев звучал, словно песнь вечной благодарности Создателю. Приостановившись, путешественники бросили последний взгляд на это поразительно красивое зрелище. Сейчас у них имелось еще одно основание для того, чтобы сделать это с особой торжественностью – ведь теперь перед ними была могила Сигурда. Фермер снял кепку с седой головы, и остальные тут же без слов последовали его примеру.
– Пусть боги упокоят его душу и дадут ей отдых! – с волнением произнес Гулдмар. – Говорят, даже в самых бурных водах всегда есть тихое подводное течение. Может быть, парень попал в него, теперь ему хорошо и спокойно. – Старик немного помолчал, а затем энергичным жестом простер вперед руки и произнес: – Да упокойся он с миром!
Затем, не говоря больше ни слова, словно презирая себя за чрезмерные эмоции, Гулдмар резко повернулся и начал спускаться по крутому каменистому склону, тому самому, по которому еще вчера Сигурд с таким искусством прокладывал дорогу для всей группы. За старым фермером почти вплотную следовали Макфарлейн и Дюпре. Шотландец еще несколько раз посмотрел на водопад.
