Остаток поездки прошел в молчании. Обе дамы погрузились в размышления. Приехав к Ван Клаппам, они никого не застали дома, даже Марсию. Поэтому леди Уинслей отвезла «дорогую Мимси» домой в Кенсингтон и оставила ее там, многократно выразив в самых нежных выражениях свое к ней расположение. Затем, вернувшись домой, приступила к тщательному конструированию блестящего туалета, который вечером должен был очаровать и наставить на путь истинный сэра Фрэнсиса Леннокса. Пообедала она в одиночестве и, когда ее обожатель заехал за ней в своем личном двухколесном экипаже, чтобы отвезти в театр, она была готова. В театре она была центром внимания публики. А ее муж, лорд Уинслей, в это самое время целовал вспотевший лоб расшалившегося мальчика, который перед этим с веселым смехом долго скакал по кровати. Он явно пытался подражать ужимкам клоуна из цирка Хенглера, который днем вызвал у него бурный восторг.
– Папа! А ты можешь стоять на голове и рукой пожимать собственную ногу, как будто это чья-то рука? – спросил раскрасневшийся мальчик, тряся растрепавшимися кудряшками.
Лорд Уинслей засмеялся.
– Вообще-то, Эрнест, я не думаю, что смогу так! – ласково произнес он. – Но не хватит ли тебе говорить о цирке? Я думал, что ты уже готов ко сну, иначе не стал бы подниматься наверх, чтобы пожелать тебе спокойной ночи.
Эрнест несколько мгновений внимательно разглядывал лицо отца, выражавшее доброту и терпение, а затем виновато юркнул под одеяло и улегся кудрявой головой на подушку.
– Со мной теперь все хорошо! – пробормотал мальчик со скромной улыбкой, от которой на его щеках обозначились ямочки. А затем, подняв на отца жизнерадостный взгляд голубых глаз, добавил: – Доброй ночи, милый папа! Да благословит тебя Бог!
Выражение нежной грусти смягчило довольно мрачные черты лица лорда Уинслея. Склонившись ниже над кроваткой, он прижал губы к прохладной, гладкой и нежной, словно лепестки розы, коже на щеке мальчика.
– Благослови Господь и тебя, малыш! – негромко ответил он, и его голос слегка дрогнул. Затем он выключил свет и вышел из комнаты, аккуратно и беззвучно закрыв за собой дверь. Пока он спускался по ступеням широкой лестницы, лицо его, на котором читалась нежность, стало жестким и холодным – то есть, другими словами, свойственным ему обычно. Обращаясь к Бриггзу, который бесцельно слонялся по холлу, он спросил: – Ее светлости дома нет?
– Да, милорд! Она поехала в театр с сэром Фрэнсисом Ленноксом.
– Я не спрашивал вас, Бриггз,
Бриггз изумленно приоткрыл было рот, услышав жесткий и властный тон, которым его хозяин произнес эти слова, но тут же опомнился и торопливо ответил:
– Слушаюсь, милорд!
Лорд Уинслей помолчал немного, размышляя, а затем сказал:
– Проследите, чтобы ужин для ее светлости был накрыт в столовой. Она, весьма вероятно, вернется поздно. Если она будет спрашивать про меня, скажите, что я в «Карлтоне».
– Слушаюсь, милорд! – снова отчеканил Бриггз. Будучи образцовым слугой, он еще какое-то время помешкал в коридоре, дождавшись момента, когда лорд Уинслей войдет в библиотеку, а затем, проведя там десять минут или около того, снова выйдет, но уже в шляпе и сером плаще. Бриггз услужливо подал хозяину трость и поинтересовался:
– Вызвать экипаж, милорд?
– Спасибо, не нужно. Я пройдусь пешком.
Стояла чудесная лунная ночь, и Бриггз несколько минут постоял на ступеньках перед входом, демонстрируя прохожим свои обтянутые тканью мускулистые икры и наблюдая за тем, как высокая, прямая, как всегда, полная достоинства фигура его хозяина удаляется в направлении Пэлл-Мэлл. Парк-лейн была буквально запружена каретами и экипажами с зажженными огнями. Все они направлялись в места, где представители высшего общества привыкли «охотиться за удовольствиями» – такая картина всегда характерна для открытия сезона. Бриггз окинул окрестности высокомерным, полным равнодушия взглядом, подставил лицо ночному ветру и, сочтя его слишком холодным, снова ушел в дом, где спустился в холл для обслуживающего персонала. Там вся прислуга, работающая в доме семьи Уинслей, расселась вокруг большого стола, заставленного горячими мясными деликатесами. Во главе стола расположилась тучная, потная женщина с очень красным лицом и мощными руками с засученными до локтей рукавами.
– Боже, мистер Бриггз! – громко выкрикнула она и в знак уважения встала при приближении камердинера. – Как сильно вы опоздали! И что же вы делали все это время? Я здесь только тем и занималась, что подогревала для вас в печи ребрышки ягненка и трюфели. А если они окажутся пересушенными, то это не моя вина, и не печки тоже – печка что надо, в ней можно готовить что угодно…
Тут дама была вынуждена сделать паузу, так как у нее кончилось дыхание. Бриггз любезно улыбнулся.
