Тельма завела привычку каждое утро по пути в комнату для завтрака заглядывать в дверь его маленького кабинета, который примыкал к библиотеке. Невилл тоже довольно скоро привык к мельканию ее платья по утрам в коридоре и ее жизнерадостному «Доброе утро, мистер Невилл!», которое неизменно доставляло ему огромное удовольствие. Это быстро превратилось для него в некий приятный ритуал, задающий тон всему дню. Когда же Тельма попросила его давать ей уроки игры на органе, Невилл исполнился гордости. В его памяти навсегда остался момент, когда он впервые услышал, как она поет. Он тогда играл чудную композицию Страделлы «Аве Мария», а Тельма, стоя рядом с мужем и слушая, внезапно воскликнула:
– Боже, да ведь мы пели это в Арле!
И тут же своим чудным, исключительно приятным на слух голосом подхватила исполняемую на органе торжественную мелодию. Сердце Невилла дрогнуло от наслаждения – он слушал Тельму с изумлением и восторгом, затаив дыхание, а когда произведение закончилось и под сводами библиотеки перестали звучать и орган, и пение, ему показалось, что он только что вернулся с небес на землю.
– Такой голос нельзя хвалить! – сказал он тогда. – Это было бы чем-то вроде святотатства. Божественно!
После этого в старой библиотеке стали часто проходить музыкальные вечера в узком семейном кругу – и, как с возмущением заметила в разговоре со своим мужем миссис Раш-Марвелл, в ту зиму в поместье семейства Эррингтонов в самом деле гостей не приглашали. Филип был абсолютно счастлив и никого не хотел видеть, кроме жены, и сама мысль о том, что ему придется развлекать целую толпу визитеров, которые наверняка помешают ему наслаждаться времяпрепровождением в кругу семьи, приводила его в ужас. Изредка в поместье наведывались представители местного, уорвикширского общества, но Тельму они никогда не заставали, потому что днем она всегда предпринимала длинные прогулки в компании мужа или отправлялась на экскурсии в разные места, так или иначе связанные с именем и жизнью Шекспира. Когда же она сама, проинструктированная Филипом, заезжала к людям из местного общества с визитом, их всякий раз также не оказывалось дома.
Теперь, когда она, ни с кем не сведя знакомств за первые восемь месяцев пребывания замужем, приехала с супругом в Лондон, история повторялась. Гости заезжали к ней днем, а она в это самое время каталась в экипаже. Когда же она отправлялась к кому-то с ответным визитом, ей тоже не удавалось застать хозяев. Она не понимала, что необходимо установить особый день для приема визитов, чтобы гости шли чередой, один за другим. В этот день она должна быть готовой выпивать неограниченное количество чая, без конца говорить банальности и под вечер чувствовать от всего этого невероятную скуку и усталость. Собственно, она не считала нужным знакомиться с большим количеством людей. Ей вполне хватало общения с мужем и его друзьями. Тельма оставила свою карточку во многих разных домах, потому что Филип попросил ее сделать это, но этот так называемый общественный долг ужасно ее забавлял.
– Это что-то вроде игры! – сказала она как-то, смеясь. – Люди приходят и оставляют эти маленькие карточки, чтобы объяснить мне, кто они такие. Потом я отправляюсь к ним и оставляю такие же свои и твои карточки, чтобы объяснить им, кто мы такие, – и так все время. Но при этом на самом деле мы никогда друг с другом не встречаемся! Это так странно!
