Эррингтон не считал себя обязанным объяснять жене, что происходило на самом деле – а именно то, что ни одна из леди, оставлявших свои карточки его жене, по сути, не давала ей возможности навестить их, поскольку не называла дня, когда она принимает визиты. Филипу вовсе не казалось необходимым рассказывать ей то, что он уже понял очень хорошо: дамы его круга, как в Лондоне, так и в Уорикшире, решили унижать и игнорировать ее и относиться к ней с пренебрежением, делая это всеми способами, которые они только были в состоянии придумать. Он сам уже получил несколько приглашений, в которых его жена не упоминалась, и оставил их без ответа. Единственным домом, куда ее действительно пригласили в надлежащей форме, был дом леди Уинслей. Эррингтона скорее забавляла, чем мучила или раздражала та позиция противостояния по отношению к его супруге, которую заняли так называемые лидеры общества – он знал почти наверняка, что в конечном итоге она обязательно должна завоевать всеобщую симпатию. Ее до сих пор нигде не видели, за исключением парка, и Филип имел все основания быть довольным тем фурором, который его жена произвела там. Однако его слегка удивляло то, что именно леди Уинслей стала первой, кто прислал официальное приглашение его супруге. Это внушало ему некоторое подозрение. Но, с другой стороны, он, конечно же, в душе не мог не признавать того, что в свое время леди Уинслей была горячо и безрассудно влюблена в него. Он не раз вспоминал одну или две тяжелые сцены, которые ему довелось пережить, находясь с нею наедине, во время которых он рискнул напомнить ей о чувстве долга перед мужем. При этом всякий раз он краснел от стыда, думая о том, что, вероятно, заставил ее испытать чувство отчаяния от того, что ее любовь была отвергнута. И даже теперь он ощущал себя неловко, когда в памяти его всплывали ее слезы, ее страсть и холодные, унизительные для женщины слова, которые он ей говорил. Тем не менее именно леди Уинслей стала первой дамой из высшего общества, которая изъявила желание принять у себя его жену! В этом крылось что-то такое, что Филипу казалось не вполне понятным. В конце концов, он был мужчиной, а мужчине чужды хитрые трюки и уловки светских дам – он выше всего этого. Тельма никогда не встречалась с леди Уинслей, женщины не видели друг друга даже мельком, в парке. Поэтому, когда леди Брюс-Эррингтон получила приглашение на большой прием, устраиваемый в особняке семейства Уинслей, она приняла его – потому что этого желал ее муж, а не по той причине, что она ожидала получить от пребывания на приеме какое-то особенное удовольствие. Когда день приема наконец наступил, Тельма почти и не вспоминала о предстоящем мероприятии – до того момента, когда во время завтрака наедине с мужем, описанного в начале этой главы, Филип вдруг сказал:
– Кстати, Тельма, я послал в банк за фамильными бриллиантами Эррингтонов. Их сейчас привезут. Я хочу, чтобы ты сегодня вечером их надела.
Выражение лица Тельмы стало удивленно-вопросительным.
– Сегодня вечером? А что такое будет сегодня вечером? Я забыла! Ох, вот теперь вспомнила – мы должны ехать к леди Уинслей. И что там будет, Филип?
– Ну, там будет очень много разных людей – они будут толпиться сначала на лестнице, а потом и во всех залах. Ты увидишь всех тех дам, которые в свое время приглашали тебя, и тебя им представят. Еще, полагаю, там будет очень много не очень хорошей музыки и несъедобный ужин. Ну и… и… это все!
Тельма засмеялась и укоризненно покачала головой.
– Я небе не верю, мой мальчишка-проказник, – сказала она, вставая со своего места. Затем, обвив руками шею мужа, она опустилась на колени, с любовью глядя ему в глаза. – Ты почти такой же вредный, как мистер Лоример, который во всем замечает смешное и нелепое! Я совершенно уверена, что в доме леди Уинслей люди не будут толпиться на лестнице – это всем будет создавать неудобства. А если на приеме будет звучать музыка, то она будет хорошей. И ужин тоже – хозяйка не позволит, чтобы ее знакомые, съев его, заболели.
Филип ничего не ответил. Он внимательно разглядывал свою ослепительно красивую супругу и, казалось, полностью погрузился в это занятие.
– Надень то платье, что было куплено у Уорта, – вдруг коротко сказал он. – Мне оно нравится – тебе очень идет.
– Конечно, я надену то, что ты скажешь, – ответила Тельма, все еще смеясь. – Но почему? Какое это имеет значение? Ты хочешь, чтобы сегодня вечером я выглядела особенно красивой?
Филип глубоко вздохнул.
– Я хочу, чтобы ты затмила всех женщин, которые там будут! – заявил он, сделав на этих словах явный акцент.
Тельма задумалась.
– Мне кажется, что это не будет приятно, – сказала она рассудительно и немного грустно. – Кроме того, это невозможно. И это неправильно – хотеть, чтобы я заставила всех остальных дам почувствовать неудовлетворенность собой. Это непохоже на тебя, мой Филип!
Эррингтон нежно прикоснулся кончиками пальцев к золотистому завитку волос своей супруги.
