Вскочив на ноги, Эррингтон оказался лицом к лицу с женой и на какой-то момент потерял дар речи. Совершенство ее внешности никогда не прекращало поражать его и будить в нем восхищение и страсть. Но сейчас, в этот вечер, когда Тельма стояла перед ним в простом бархатном платье цвета слоновой кости со шлейфом, в диадеме из семейных бриллиантов, бросающих яркие отблески на ее идеальной формы белоснежные шею и руки, она была красива, словно ангел. Она выглядела настолько прекрасной, светилась таким неподдельным счастьем, что, с грустью глядя на нее, Филип невольно подумал о том, не совершает ли он ошибку, вводя настолько совершенное, настолько невинное создание, как его супруга, в то общество, которое ей предстояло познать и в котором господствовали фальшивый блеск и чудовищное лицемерие, ставшие нормой. Думая об этом, он молчал, и Тельма встревожилась.
– О, ты недоволен! – жалобно воскликнула она. – Я выгляжу не так, как ты хотел! Что-то не то.
Филип привлек Тельму к себе и поцеловал с трогательной нежностью.
– Тельма, любовь моя, моя дорогая! – сказал он дрогнувшим голосом. – Ты просто не представляешь – да и как ты можешь это представлять, – что я сейчас думаю о тебе. Удовлетворен ли я тем, как ты выглядишь? Доволен ли? Боже правый – какие все это мелкие, негодные слова, неспособные выразить мои чувства к тебе! Я могу попытаться сказать тебе, как ты выглядишь, потому что это никогда и ни за что не сделает тебя тщеславной. Ты прекрасна! Ты самая красивая женщина, какую я когда-либо видел, а сегодня вечером ты выглядишь еще более прекрасной, чем прежде. Но ты больше, чем красива, – ты хорошая, настоящая, чистая, а наше общество… Боюсь, я невольно разрушу твои иллюзии. Понимаешь, дорогая моя, до сих пор мы принадлежали только друг другу и существовали только друг для друга. И вот теперь у меня возникает дурацкое ощущение, будто, если бы все сложилось иначе и мы с тобой не были бы вместе и не были бы так близки… В общем, хочу – я молю Бога об этом, – чтобы ты всегда была моей и чтобы никто не вмешивался в наши отношения!
Тельма посмотрела на мужа с улыбкой, но явно была изумлена.
– Похоже, за то время, что прошло с утра, ты изменился, мой милый, – сказала она. – Тогда ты хотел, чтобы я надела на прием к этой самой леди Уинслей конкретное платье, вот именно это, и украшения, принадлежащие твоей семье. А теперь я вижу в твоих глазах печаль, и у меня такое впечатление, что ты предпочел бы, чтобы мы туда вообще не ездили. Но разве мы не можем просто взять и остаться дома? Я сниму эти украшения, и мы посидим вместе и почитаем. Давай сделаем так?
Филип рассмеялся.
– Я верю, что, если бы я попросил тебя об этом, ты так бы и поступила, – сказал он.
– Ну конечно! Я совершенно счастлива вдвоем с тобой. И меня совершенно не волнует этот прием – что он для меня, если ты не хочешь туда ехать?
Эррингтон снова поцеловал жену.
– Тельма, не балуй меня слишком сильно! – воскликнул он. – Если ты позволишь мне руководствоваться исключительно моими желаниями, кто знает, в какого ужасного домашнего тирана я могу превратиться! Нет, дорогая, сегодня вечером мы должны поехать на этот прием, и с этим ничего не поделаешь. Видишь ли, мы ведь приняли приглашение, так что давай не будем вести себя грубо и неучтиво. И потом, – добавил Филип, снова окинув Тельму восхищенным взглядом, – я хочу, чтобы все увидели мою норвежскую розу! Пойдем! Экипаж уже ждет.
Супруги прошли через холл, где стояла Бритта, держа наготове длинную накидку из бледно-голубого бархата, отделанную белым мехом. Девушка закутала в нее свою любимую фрекен. Она окинула взглядом Тельму с головы до ног – от роскошной драгоценной диадемы до маленьких, украшенных жемчугом туфелек, выглядывавших из-под великолепного светлого платья, и ее розовое личико засветилось обожанием и гордостью. По ее мнению, Тельма была облачена в самый прекрасный туалет, равного которому до нее не надевала ни одна женщина на свете.
– Спокойной ночи, Бритта! – ласково сказала Тельма. – Можешь меня не дожидаться. Ты наверняка устала.
Бритта в ответ только улыбнулась – было очевидно, что она намерена, если потребуется, просидеть без сна до утра, но уж никак не допустит, чтобы ее госпожа, вернувшись, осталась без помощи прислуги. Промолчав, она, стоя в дверях, дождалась момента, когда Филип, подсадив жену в экипаж, сел в него сам. Когда экипаж уехал, она еще какое-то время оставалась под широким навесом крыльца и мечтательно смотрела вслед.
– Может, вам лучше все же пойти в дом, мисс Бритта? – почтительно осведомился дворецкий, который с большим уважением относился к маленькой горничной госпожи Тельмы.
Бритта, спустившись с облаков на землю, повернулась и шагнула через порог обратно в холл.
– Наверное, там будет много разных хороших, добрых господ? – поинтересовалась она.
Дворецкий задумчиво почесал пальцем нос.
