– Ах, дорогая! Ты не знаешь, что это за мир и какие странные люди его населяют! Ну да ладно! Не забивай себе этим голову. Сегодня вечером ты увидишь наше высшее общество словно бы с высоты птичьего полета, а потом расскажешь мне, как оно тебе понравилось. Мне любопытно будет узнать, что ты думаешь о леди Уинслей.
– Она ведь красивая, верно?
– Ну, по крайней мере, так считает большинство ее знакомых и она сама, – с улыбкой ответил Филип.
– Мне нравится смотреть на красивые лица, – тепло произнесла Тельма. – Кажется, будто смотришь на картины. С тех пор, как я живу в Лондоне, я видела очень много таких лиц – и это очень приятно. Но, правда, у меня сложилось впечатление, что ни одна из тех прекрасных женщин, которых я здесь видела, не кажется счастливой и не обладает крепким здоровьем.
– Половина из них страдают нервными заболеваниями. И вообще с ними со всеми что-нибудь не так из-за слишком большого потребления чая и из-за чересчур тугой шнуровки корсетов, – ответил Эррингтон. – А те немногие, которые более или менее здоровы, слишком крупные и так увлекаются охотой и прочими подобными развлечениями, что толстеют и становятся чересчур краснощекими и вообще похожими на конюхов. Они не в состоянии следовать правилу золотой середины. Что ж! – Филип поднялся из-за стола. – Пойду повидаюсь с Невиллом, а потом займусь делами. А ты днем поезжай куда-нибудь подышать свежим воздухом, а потом отдохни как следует, моя дорогая, – потому что ты увидишь, что «неофициальный домашний прием» может быть более утомительным, чем подъем на гору в Норвегии.
Филип поцеловал супругу и ушел, предоставив ей заниматься повседневными делами. Их было немало, потому что Тельма изо всех сил старалась понять, как работает «Истеблишмент Эррингтона», то есть как все устроено в его доме. Каждое утро она отправлялась к миссис Партон, экономке. Та принимала ее с большим уважением и приязнью и просвещала относительно каждого элемента управления домом и производимых ежедневно расходов, так что Тельма в целом была довольно хорошо знакома с тем, как и что происходит в домашнем хозяйстве.
Тельма умела все делать ненавязчиво. Думая об удобстве и благополучии всех представителей прислуги, она, тем не менее, без колебаний пресекала ненужные роскошества и чрезмерную трату средств. Однако ей удалось удерживать этот контроль так мягко и незаметно, что он почти не ощущался. Правда, ее муж сразу же заметил снижение еженедельных расходов, хотя казалось, что доме все было в точности так же, как и раньше. У Тельмы было очень развито чувство здравого смысла, поэтому она не понимала, с какой стати она должна бездумно тратить деньги своего мужа только потому, что их много. Так что получалось, что в ситуации, когда хозяйство в значительной степени находилось под управлением Тельмы, ее супруг, не прилагая к этому никаких усилий со свой стороны, делался еще богаче. Интерьеры его дома понемногу становились менее старомодными и более элегантными. В комнатах появились в качестве украшения цветы – Тельма вcегда расставляла их повсюду сама. Она же завела в большой теплице клетки с птицами, которые теперь оглашали ее внутреннее пространство своим веселым щебетанием. И постепенно вокруг Филипа стало возникать то тонкое, неуловимое, что принято называть такими словами, как «дом» и «уют». Прежде он очень не любил свой роскошный городской особняк, находя его скучным, холодным и даже мрачным. Теперь же он незаметно для себя изменил свое мнение и стал считать его очаровательным, не понимая, как это он раньше не замечал многие из его положительных сторон.
Поэтому, когда настал вечер того дня, на который был назначен многолюдный прием у леди Уинслей, он с сожалением оглядел ставшую милой его глазу роскошную гостиную с ярко горевшим камином, глубокими, но легкими креслами, множеством книг, роялем, и ему ужасно захотелось, чтобы они с женой остались дома и провели этот вечер в покое, по-семейному. Он взглянул на часы – они показывали десять. Торопиться было некуда – Эррингтон не имел ни малейшего желания приезжать в дом семейства Уинслей слишком рано. Он знал, какой эффект произведет появление Тельмы, и улыбнулся, в очередной раз подумав об этом. Сейчас он ждал того момента, когда она будет полностью готова – сам он уже был в полном вечернем облачении и выглядел весьма впечатляюще. С минуту или около того он, испытывая все же некоторое нетерпение, походил взад-вперед по комнате, затем взял в руки томик Киттса, бросился в кресло и вскоре увлекся чтением. Его глаза скользили по страницам книги, когда он вдруг ощутил легкое прикосновение к плечу и услышал, как знакомый голос, в котором чувствовались нотки сдерживаемого смеха, спросил:
– Филип! Я тебе нравлюсь?
