Тельма полностью

– Я так горда, что мне довелось лично встретиться с вами! – продолжает между тем Тельма. – Я читала вашу замечательную книгу, «Азазель», и она заставила меня радоваться и горевать одновременно. Зачем же вы приводите пример благородства и при этом тут же утверждаете, что следовать ему невозможно? Ведь вы, таким образом, убеждаете людей быть хорошими, добродетельными, и в то же самое время говорите нам, что мы не станем такими никогда! Ведь это неправильно, не так ли?

Бо встречает вопросительный взгляд Тельмы мрачной улыбкой.

– Весьма вероятно, что это совершенно неправильно с вашей точки зрения, леди Эррингтон, – говорит он. – Когда-нибудь мы с вами поговорим об этом, так что вы сможете указать мне на мои ошибки. Возможно, вам удастся изменить мои взгляды на жизнь, на сам весьма утомительный процесс жизни, и открыть для меня что-то новое! Видите ли, мы, писатели, имеем неприятную привычку видеть все в самом черном свете – мы просто не можем по-другому! Поэтому многие на первый взгляд возвышенные и душераздирающие трагедии при ближайшем рассмотрении оказываются пошлым и жалким фарсом. И нет смысла создавать подобные произведения в форме греческих поэм, раз уж они по сути своей базируются на низкопробных виршах. Кроме того, сейчас существует литературная мода, согласно которой писателям следует собирать всякие жизненные мерзости и изображать их для читающей публики в самом неприглядном свете. Какой смысл тратить душевные, творческие силы на создание, условно говоря, драгоценной литературной диадемы, шить одежду из шифона и предлагать все это людям, если эти самые люди предпочитают лицезреть какую-то дурацкую мешанину из рваного, негодного тряпья, засохших объедков и свечных огарков? Другими словами, какой толк писать, как Шекспир или Скотт, создавая литературные шедевры, когда общество требует продукции, которая выходит из-под пера Золя и других представителей его школы?

К этому моменту вокруг Бо, Тельмы и остальных собралась уже довольно большая группа людей. Мужчины всегда с удовольствием слушали, как Бо Лавлейс высказывает свои соображения, а на этот раз он к тому же ораторствовал перед удивительно красивой женщиной.

Марсия Ван Клапп смотрела на Лавлейса во все глаза. Она понимала, что «норвежская крестьянка» вряд ли поймет сравнения и аналогии Бо. Но, похоже, они были непонятны и Марсии. Что касается его последнего замечания, то – чего уж там – она тайно прочла все романы Золя в своей комнате, и они привели ее в восторг. Невозможно передать словами восхищение, которое вызывали у нее такие грубо реалистичные книги! «Он, я полагаю, ревниво относится к другим писателям, – подумала Марсия. – Эти литераторы ненавидят друг друга, как пауки в банке».

Между тем в голубых глазах Тельмы тоже появилось озадаченное выражение.

– Мне не известно это имя, – сказала она. – Золя? Кто он? Он не может быть великим. Я знаю Шекспира – он, конечно же, в самом деле величайший в мире литератор. Мне кажется, он был таким же благородным, как Гомер. Что касается Вальтера Скотта, то я обожаю все его замечательные книги. Я перечитывала их по многу раз, почти так же часто, как сочинения Гомера и скандинавские саги. Наверняка они многим нравятся – иначе как бы они просуществовали так долго и не канули в забвение? – Тельма рассмеялась, покачала своей прекрасной головой и произнесла по-французски: – Одежда из шифона! Ну уж нет! Месье, божественные мысли, которыми вы поделились с миром, это не какие-то шифоновые тряпки.

Бо снова улыбнулся и протянул Тельме руку.

– Позвольте мне найти для вас стул! – сказал он. – Сделать это будет нелегко, но все же хочу попытаться. Если вы слишком долго будете стоять, вы устанете.

С этими словами он повел Тельму сквозь колышущуюся толпу. Ее маленькая, изящная ручка в перчатке лежала на его рукаве. Марсия Ван Клапп и ее мать обменялись взглядами, в которых читались изумление и отчаяние. Мало того что, как выяснилось, «рыбачка» говорила по-французски – она еще и делала это с очень приятным, мягким, безупречным произношением. Она читала Гомера и Шекспира, вполне связно говорила о высокой литературе и, что обиднее всего, – эта «крестьянка» была в состоянии любой из женщин, находящихся в особняке, преподать урок изящества поведения и безупречного вкуса в одежде. Все остальные платья не шли ни в какое сравнение с ее нарядом из благородного бархата со словно перетекающими из одного в другое округлыми очертаниями. Все чересчур открытые корсеты казались неприличными на фоне небольшого квадратного выреза платья Тельмы, позволявшего видеть ее мраморно-белую шею, а заодно и ее бриллиантовое ожерелье. По контрасту с ее безупречной, словно идеальная скульптура, фигурой все остальные дамы выглядели либо чересчур коренастыми и неуклюжими, либо слишком крупными и толстыми, либо худыми и костлявыми.