С этими словами писатель жизнерадостно кивнул герру Махтенклинкену. Тот, ободренный поддержкой литератора, в быстром темпе стал исполнять одну из замечательных прелюдий Шопена. По мере игры его не слишком примечательное лицо приобрело благородное, задумчивое, восторженное выражение. Взгляд его смягчился, нахмуренные брови разгладились. Случайно встретившись глазами с Тельмой, он улыбнулся. Прикосновения его пальцев к клавишам становились все более нежными и деликатными. Закончив прелюдию, пианист заиграл печальный минорный ноктюрн, делая это с поразительной проникновенностью, затем перешел на вроде бы мечтательно-веселые, но в то же время полные скрытой скорби мазурки, вызывающие ассоциации с яркими цветами, растущими на чьих-то одиноких и заброшенных могилах. Прославленный пианист действительно имел основания хвастаться своим мастерством – он безукоризненно владел инструментом. Когда его пальцы взяли заключительный аккорд, публика отреагировала на его выступление бурными и вполне искренними аплодисментами. Громче всех хлопали Лавлейс и Лоример. Махтенклинкен ответил на овацию своим обычным поклоном, но при этом на самом деле всю свою благодарность адресовал Тельме. Это для нее он играл, используя все свое мастерство, и был вознагражден слезами, которые заметил в ее чудесных глазах. Ее оценка вызывала у него не меньшую гордость, чем подарок русского царя в виде кольца, и герр Махтенклинкен низко склонился к руке, которую протянула ему прекрасная молодая женщина.
– Вы, должно быть, очень счастливый человек, – сказала она, – потому что вы пропускаете все эти прекрасные звуки через свое сердце! Надеюсь, мне когда-нибудь еще доведется увидеть вас и услышать вашу игру. Я от всей души благодарю вас за то удовольствие, которое вы мне доставили!
Леди Уинслей ничего не сказала по этому поводу, но выслушала слова Тельмы с выражением презрения на лице.
«Эта девчонка – она что, придурковатая? – подумала она. – Должно быть, так оно и есть, иначе она не стала бы так по-дурацки выражать свой восторг! Этот тип в самом деле хорошо играет – но ведь в том и состоит его профессия. Какой смысл хвалить таких людей – они никогда не будут тебе за это благодарны и всегда станут пытаться тебе навязаться».
Вслух же она спросила:
– А леди Эррингтон тоже играет на фортепиано?
– Немного, – ответил Филип. – Она и поет хорошо.
Тут же раздался целый хор голосов собравшихся вокруг рояля гостей:
– О, спойте, леди Эррингтон! Пожалуйста, исполните хотя бы одну песню!
Сэр Фрэнсис Леннокс, как раз в этот момент оказавшийся неподалеку, устремил на Тельму свой апатичный взгляд и прогнусил:
– Вы же не будете жестоки и не откажете нам в таком удовольствии?
– Ну конечно же, нет! – ответила Тельма, у которой столь настойчивые просьбы вызвали немалое удивление. – Мне всегда приятно спеть что-нибудь.
Она сняла свободно сидящие на ее руках перчатки и без малейшего выражения неудовольствия села за рояль. Затем, с сияющей улыбкой посмотрев на мужа, спросила:
– Филип, что, по-твоему, мне лучше всего исполнить?
– Одну из старых норвежских горных песен, – ответил ее супруг.
Тельма быстро проиграла небольшую прелюдию. На этот раз в комнате сразу установилась полная тишина – люди, столпившись у рояля, с любопытством разглядывали прекрасное лицо Тельмы и ее светлые волосы, украшенные бриллиантовой диадемой. Еще несколько секунд – и в зале во всей его полноте, силе и страсти зазвучал ее голос, рулады которого затронули сердце каждого, кто слушал ее пение. Безмолвная толпа, стоя неподвижно, слушала Тельму, открыв рты, потеряв дар речи, изумленная и озадаченная.
Кажется, это действительно была одна из старых норвежских горных песен. Как странно она звучала в стенах лондонского особняка, такая дикая, необузданная, такая прекрасная! Глаза стоявшего неподалеку Джорджа Лоримера жгло от сдерживаемых слез. Он очень хорошо знал эту мелодию, и в его воображении снова возникали величественные холмы, сверкающее водное пространство Альтен-фьорда, милый старый фермерский дом, стоящий в сосновой роще. Он вспомнил, как впервые увидел Тельму: сидя в простом белом платье за прялкой в темном прямоугольнике обрамленного розами окна, она крутила веретено. И снова в его памяти всплыли слова, сказанные покончившим с собой Сигурдом: «Хорошее может случиться с другими – но для вас небеса пусты!» Джордж посмотрел на супругу Филипа – сейчас, во всем своем блеске, она выглядела еще прекраснее, чем всегда, и при этом ее добрая душа совершенно не была испорчена окружающими ее богатством и роскошью.
«Боже мой! В какой же ад она попала! – невольно подумал Лоример. – Как она сможет выносить всех этих людей, когда узнает их получше? Всех этих Ван Клаппов, Раш-Марвеллов и прочих им подобных… Что же касается Клары Уинслей…»
Тут Лоример повернулся и внимательно взглянул на хозяйку. Она сидела совсем недалеко от рояля с опущенными глазами, но рубиновое ожерелье на ее груди из-за учащенного дыхания быстро двигалось вверх-вниз, и к тому же Клара весьма нетерпеливо теребила в руках свой веер.
