Итак, все было ясно. Авторитет Бо Лавлейса в вопросах моды и литературы был почти непререкаемым. С того самого момента, когда стало ясно, что он практически все свое внимание уделяет новой красавице, все вокруг стали возбужденно шептаться по этому поводу. «В этом сезоне она будет самой популярной из всех дам!» – говорили одни. «Мы должны пригласить ее приехать к нам в гости!» – твердили другие. «Попросите леди Уинслей познакомить нас с ней! Она обязательно должна у нас побывать!» – бормотали третьи. Эти разговоры в толпе гостей слышались буквально везде. А леди Уинслей не была ни слепой, ни глухой – она прекрасно все видела, слышала и понимала, что время ее господства в обществе заканчивается. Разумеется, в душе она пребывала в ярости. Оказалось, что «дочка простого фермера» вовсе не является ни вульгарной, ни необразованной. Более того, она невероятна хороша собой – даже леди Уинслей не могла отрицать этого явного и очевидного факта. Зато она обладала богатым опытом светской жизни и сразу же поняла, что Тельма этим похвастаться не может. Филип женился на женщине с внешностью богини и невинной душой ребенка. Именно взгляд Тельмы, в глазах которой была ясно видна ее чистая душа, в первый момент заставил порозоветь щеки Клары Уинслей, на которых уже очень давно не появлялся румянец. Но возникшее у нее в душе чувство презрения к самой себе очень скоро прошло. Она подумала о том, что, в конце концов, она ничем не лучше и не хуже любой другой женщины ее круга – а раз так, то чего ей стыдиться? Нечего. Разве что… ее небольшого романа с Ленни. В сердце у нее возникло новое чувство, заставив кровь быстрее бежать по жилам. Это было чувство злости и ненависти, смешанное с чувством поруганной и не удовлетворенной страсти к Филипу, которым она, как это ни глупо, по-прежнему безмерно восхищалась. Ее темные глаза презрительно сверкнули, когда она заметила, что жена Эррингтона понравилась сэру Фрэнсису Ленноксу, – прислонившись к мраморной каминной полке, он, одной рукой поглаживая свои усы, наблюдал за Тельмой. Та, сидя на легком стуле, который Бо Лавлейс все же умудрился для нее раздобыть, что-то говорила собравшимся вокруг нее гостям и весело смеялась. Причем эта группа гостей с каждой секундой становилась все больше, и львиную долю ее составляли мужчины.
– Дурак! – прошипела она, адресуя это нелицеприятное слово не кому-нибудь, а именно Ленни. – Дурак! Наверное, он думает, мне это будет небезразлично! Что ж, пускай, если хочет, выступает в роли наемного лакея всех женщин Лондона! По сравнению с Филипом он выглядит как последний глупец!
Она нашла взглядом Эррингтона – он стоял рядом с супругой и о чем-то оживленно беседовал с лордом Уинслеем. Группа, собравшаяся вокруг Тельмы, находилась рядом с роялем. Леди Клара, придав возмущенному лицу нейтральное выражение и изящным движением чуть приподняв края своего платья из рубинового бархата, направилась туда же. Однако еще прежде, чем она успела заговорить, знаменитый герр Махтенклинкен без лишних церемоний преградил ей дорогу и обратился к ней.
– Если ваша светлость соизволит вспомнить, – заявил он несколько высокомерным тоном, – я здесь для того, чтобы ихрать! До сих пор для этого не было возбожности, потому что звуков фортепиано никто бы не услышал из-за большого шума. Возбожно ли, что ваша светлость не станет требовать он меня музыки сегодня вечером? Если так, я с удовольствием уйду.
Леди Уинслей бросила на музыканта надменный взгляд.
– Как вам будет угодно, – холодно произнесла она. – Если вы настолько равнодушны ко всем тем преимуществам, которые дает вам ваше присутствие здесь, то и мне все равно, уйдете вы или останетесь! Это все, что я могу сказать. Возможно, вы весьма известны на континенте, герр Махтенклинкен, но не здесь. Так что я думаю, вам следовало быть более благодарным по отношению ко мне за то, что я вас пригласила.
Сказав это, леди Уинслей двинулась дальше, а злополучный пианист остался стоять, кипя от возмущения.
– Боже правый! – изумленно ахнул он и гневно прошептал: – Даже сам император не позволил бы себе говорить со мной так! То, что я сюда приехал, было одолжением – ее светлость не предложила мне за выступление ни пфеннига. Боже! Музыка не для таких людей. Я бы предпочел играть для свиней! В этой стране нет искусства!
С этими словами герр Махтенклинкен стал прокладывать себе дорогу к выходу из комнаты. Однако его перехватил Бо Лавлейс, который, как оказалось, в спешке бросился за ним следом.
– Куда же вы уходите, Герман? – благодушно спросил он. – Мы хотим послушать вашу игру. Здесь присутствует одна леди, которая недавно слышала ваше выступление в Париже, – она просто восхищена вами. Не угодно ли вам будет пойти со мной, чтобы я вас с ней познакомил?
Герр Махтенклинкен приостановился, и его рассерженное лицо смягчилось в улыбке.
– Вы очень допры, мистер Лавлейс, – сказал он. – И
