– Да бог с ней, с ее светлостью! – беспечно заявил Бо. – Пойдемте, и сыграйте для нас так, как вы умеете.
С этими словами писатель повел слегка упирающегося пианиста к роялю. Его представили Тельме, и та подарила ему такую улыбку, что он, образно говоря, чуть не ослеп.
– Вы так замечательно играете Шумана, – сказала она. – Мы с мужем слышали ваше выступление на одном из концертов Ламуро в Париже. Я боюсь только, – продолжила Тельма, с грустью глядя на собеседника, – что вы сочтете меня бестактной и эгоистичной. Могу я попросить вас сыграть только одну маленькую композицию? Я говорю так, потому что, конечно же, вы здесь для того, чтобы хорошо провести время, поговорить со своими друзьями, и с моей стороны нехорошо лишать вас этого удовольствия даже на короткое время!
Внезапно глаза бедного немца увлажнились. Впервые за время его пребывания в Англии к «прославленному музыканту» обратились как к другу и джентльмену. До этого момента во всех «домах» и «собраниях» его не считали гостем – он был для всех «артистом», «блестящим пианистом», «человеком, которые играл на рояле в присутствии германского императора». Считалось само собой разумеющимся, что он будет выступать бесплатно и быть благодарным за возможность проявить себя и увеличить свою известность – правда, эта самая известность пока что не прибавила герру Махтенклинкену ни единой гинеи дохода в его карманах. И вот теперь перед ним стояла прекрасная женщина, которая почти умоляла его сыграть и при этом сожалела, что выполнение ее просьбы отвлечет музыканта от общения с его «друзьями»! Сердце артиста преисполнилось благодарности – тем более что в Лондоне у него не было никаких друзей, за исключением Бо Лавлейса, который был добр к немецкому пианисту, но не обладал влиянием в мире музыки. Поэтому теперь, слушая адресованные ему мягкие уговоры Тельмы, артист почувствовал, что готов встать перед ней на колени и поцеловать ее туфельку в знак благодарности за ее вежливость и доброжелательность.
– Миледи, – сказал он, склоняясь в глубоком поклоне, – я с удовольствием сыхраю для вас, и самой музыке будет приятно звучать, раскрывая для вас свою красоту.
После этой попытки отпустить Тельме причудливый комплимент пианист сел за рояль и взял громкий аккорд, требуя тишины.
Увы, гул голосов еще больше усилился. К удивлению Тельмы, леди Уинслей уселась на стул неподалеку от нее и продолжила оживленно беседовать с гостями. Герр Махтенклинкен взял еще один аккорд – и снова напрасно! Голоса продолжали звучать по-прежнему громко, а хозяйка как ни в чем не бывало с явно деланым интересом спросила у Тельмы, действительно ли в Норвегии очаровательные и романтические пейзажи.
Тельма залилась ярким румянцем, а затем после некоторого колебания сказала:
– Извините, но я бы предпочла не разговаривать, пока не закончится музыка. Великий музыкант не может сосредоточиться, пока не наступит тишина. Может быть, имеет смысл попросить всех гостей на время замолчать и послушать, как играет этот джентльмен?
Клару Уинслей эти слова, похоже, не только изумили, но и развеселили.
– Моя дорогая, вы не знаете этих людей, – небрежно заявила она. – Если я выступлю с таким предложением, они сочтут меня сумасшедшей! Музыку обычно предпочитают слушать лишь очень немногие.
Пианист снова занес руки над клавиатурой инструмента. Тельма в этот момент выглядела расстроенной и обеспокоенной. Бо Лавлейс это заметил и, повинуясь внезапному импульсу, вдруг обернулся к болтающим гостям и, подняв руку, громко произнес:
– Пожалуйста, тишина!
Повсюду раздалось удивленное шиканье. Бо рассмеялся и с полным хладнокровием заявил:
– Мы хотим послушать музыку. Продолжить разговоры можно будет и потом.
