– Ладно! – бодро воскликнул Филип. – Пусть так и будет! Только я не верю, что тебе понравится представление – хотя, конечно, слез оно у тебя наверняка не вызовет. Но и смеяться, полагаю, тоже не заставит. Как бы то ни было, это будет для тебя новый опыт.
Это в самом деле оказался новый опыт – правда, он произвел на Тельму странное впечатление и вызвал у нее растерянность, настолько сильную, какой Тельма никак не ожидала.
Она отправилась в театр «Бриллиант» вместе с леди Уинслей и своим мужем, а также с Невиллом, секретарем Филипа. Вчетвером она заняли ложу. Во время первого и второго действия сценические эффекты были настолько хороши, а танцы так изящны, что Тельма даже забыла про оторопь, которую она ощутила поначалу при виде того, насколько скудными оказались наряды балерин. Они выступали в роли птиц, пчел, бабочек и других крылатых созданий лесного мира. Все происходящее на сцене напоминало сказку, и искусное освещение, яркие цвета костюмов и декораций и грациозность движений участников словно слепили глаза и не позволяли толком заметить некоторые странные детали. Но в третьем действии, когда крупная, пышнотелая молодая женщина выскочила на сцену в костюме колибри, облаченная в такую короткую тунику из перьев, что она больше походила на пояс, в корсете телесного цвета шириной всего около трех дюймов и с парой голубых крылышек, прикрепленных к ее обнаженным пышным плечам, Тельма в отчаянии привстала со своего места. Щеки ее залил стыдливый румянец. Она бросила на супруга нервный взгляд.
– Мне не кажется приятным это зрелище, – тихонько сказала она ему. – Может, лучше будет уйти? Я… я, пожалуй, хочу домой.
Леди Уинслей услышала ее слова и едва заметно насмешливо улыбнулась.
– Не будьте глупой, дитя! – сказала она. – Если вы сейчас уйдете из театра, все будут на вас смотреть. Эта женщина – одна из театральных «звезд», она обеспечивает успех этого представления. У нее больше бриллиантов, чем у вас или у меня.
Тельма посмотрела на свою подругу с мрачным удивлением, но ничего не сказала. Если леди Уинслей постановка нравилась и она хотела остаться – что ж, вежливость требовала, чтобы Тельма своим внезапным уходом не мешала ей получать удовольствие. Поэтому она села на место, но отодвинулась подальше за занавеску ложи, в уголок, откуда сцену было почти не видно. Муж наклонился к ней и прошептал:
– Дорогая, если хочешь, я отвезу тебя домой! Скажи только слово.
Но Тельма покачала головой.
– Кларе это нравится, – ответила она с оттенком печали в голосе. – Мы должны остаться.
Филип уже собирался обсудить вопрос с леди Уинслей, но внезапно до его руки дотронулся Невилл.
– Могу я коротко переговорить с вами наедине, сэр Филип? – странным, хриплым шепотом произнес он. – Только не в ложе, чтобы нас не слышали женщины. Это важно!
При этом выглядел Невилл так, словно вот-вот упадет в обморок. Он жадно хватал ртом воздух, лицо его было мертвенно-бледным, а взгляд – блуждающим и испуганным.
– Да, конечно, – тут же ответил Филип, хотя и не без удивления. Затем, коротко извинившись перед женой и леди Уинслей, он вместе с Невиллом вышел из ложи.
Между тем весьма тяжеловесная колибри, дрыгая ногами в сторону восторженных зрителей, сидевших в партере, принялась громким хриплым голосом напевать такую песенку:
– Ты мой душка, дорогой мой, мой утенок, утенок, утенок! Если любишь меня, ты должен быть смелее, смелее, смелее! Иди же ко мне, обними меня, поцелуй меня раз, другой, третий. Может, целоваться – это распутство, но, черт возьми, это так приятно! Раз, другой, третий! Приятно, приятно, приятно! Блаженство, блаженство, блаженство! Целуй, целуй, целуй же меня! Может, это и распутство, но это приятно!
В песенке было несколько куплетов, и каждый из них публика встречала радостными аплодисментами. На лице «колибри» читалось ликование. Допев свою партию, она исполнила весьма смелый сольный танец, изобилующий эксцентричными и неожиданными па. Завершая свой номер, она ушла со сцены, пятясь назад и подпрыгивая на одной массивной ноге, а другой в это время ритмично дрыгая в сторону оркестра. Леди Уинслей отреагировала на это смехом. Наклонившись к Тельме, которая продолжала сидеть в углу ложи, она с дружелюбной интонацией сказала:
– Ах вы, маленькая гусыня! Вы должны привыкнуть к таким вещам – они исключительно нравятся мужчинам. Даже ваш великолепный Филип вместе с Невиллом отправился за кулисы – можете не сомневаться.
Тоскливое изумление, отразившееся на лице молодой женщины, могло бы тронуть любое хоть каплю менее жестокое сердце, чем сердце леди Уинслей. Но ее светлость именно этого и добивалась, поэтому лишь улыбнулась.
– Отправился за кулисы! Чтобы увидеть эту ужасную женщину! – негромко, с болью в голосе воскликнула Тельма. – О нет, Клара! Он не станет этого делать. Это невозможно!
