«Угодья на ферме пришли в запустение и выглядят совершенно безотрадно, – написал Гулдмар, – хотя я оставил хозяйство на человека, который, казалось бы, должен знать, как работать на земле, потому что этим занимались его предки. Что же касается дома, то он тоже выглядит заброшенным – вы ведь понимаете, что со времени нашего отъезда туда ни одна человеческая душа ни разу не заходила. Так или иначе, мы с Вальдемаром Свенсеном решили, что станем жить там вместе, за компанию, и уже почти поселились в нем и практически все обустроили, чтобы мирно встретить старость. Так что вы, Филип, и ты, Тельма, дитя мое, не беспокойтесь за меня. Слава богам, я крепок и полон сил и буду жить надеждой, что следующей весной или летом увижу вас обоих. Ваше счастье дает мне возможность чувствовать себя молодым. Так что не скрывайте от меня ваши хорошие новости, а что до меня, то у меня все в порядке».
В Эррингтон-Мэнор отсутствовал один человек, который, по идее, должен был там быть, – это Эдвард Невилл. После того вечера в театре «Бриллиант», когда он внезапно покинул представление и отправился домой под предлогом плохого самочувствия, он больше уже никогда не был прежним. Внешне он резко постарел, стал странно нервным и застенчивым и все время упорно избегал Тельмы, словно чем-то провинился перед ней. Удивленная, она поговорила на эту тему с мужем, но он в ответ торопливо и с некоторым смущением в голосе посоветовал ей оставить его в покое – под тем предлогом, что Невилл испытал сильное нервное потрясение, что у него вообще слабое здоровье и что с ее стороны будет лучше, если она не станет обращать на него внимание и задавать ему вопросы. Тельма так и сделала, но поведение Невилла продолжало изумлять и озадачивать ее. Когда после окончания сезона супруги собрались уезжать из города, он буквально взмолился, чтобы ему позволили остаться, напирая на то, что он с куда большим успехом сможет заниматься делами сэра Филипа в Лондоне, – и в итоге добился своего. Эррингтон, который обычно получал удовольствие от общения с Невиллом, решил его не отговаривать, и тот на все жаркое лето задержался в наполовину законсервированном особняке на Принсез-Гейт, корпя над парламентскими документами и сочиняя памфлеты. Филип раз в две недели приезжал в Лондон его навестить и решить деловые вопросы, которые требовали его личного участия.
В один из самых последних и жарких августовских дней в Эррингтон-Мэнор была устроена большая вечеринка в саду. На нее пригласили всех представителей местного общества, и они с удовольствием явились на мероприятие, хотя до того, как Тельма добилась успеха в столице, они не выказывали охоты с ней встречаться. Теперь же они надели лучшие наряды и с делаными улыбками повалили в поместье Эррингтонов, словно стадо овец на свежее пастбище, стараясь загладить свою вину. Все они елейно выражали свое восхищение по поводу «милой леди Эррингтон» и все казались смешными. Это было весьма характерно для представителей местной элиты, которые считаются большими людьми в небольших городках и поселках в той местности, где расположены их поместья, но, приезжая в Лондон, ощущают себя мелкой рыбешкой, попавшей на просторы океана. Эти люди очень стремились не только увидеть леди Эррингтон – они старались во что бы то ни стало
Помимо всего прочего, все лондонские гости, навещавшие Тельму, приезжали в том числе и для того, чтобы получить свою долю подобострастного восхищения со стороны сливок местного общества. Их представители находили взрослых членов семейства Уинслеев «такими изысканными», а их сына Эрнеста они немедленно стали называть милым мальчиком. О Бо Лавлейсе они говорили, что он «такой чудовищно умный, знаете ли», а про Пьера Дюпре – что он «даже слишком замечательный».
