Тельма полностью

– Никогда не будьте серьезным! – вступил в разговор Бо Лавлейс. – Оно того не стоит! Следует культивировать юмор, свойственный Сократу, исходить из того, что все на свете мелко и незначительно, что весь мир, жизнь и само время – не более чем жалкая понюшка табаку для огромного, титанических размеров бога, чудовищный нос которого ее, скорее всего, даже не почувствует, – вот правильный путь!

– Но тогда и ваша слава немногого стоит, Бо, – если мы все будем рассуждать подобным образом, – со смехом заметил Эррингтон.

– Слава! Боже правый! Вы же не думаете, что я настолько закоренелый осел, чтобы хоть сколько-нибудь дорожить славой! – воскликнул Лавлейс с широкой улыбкой на лице и весельем в глазах. – Неужели вы полагаете, что если некоторое количество людей читают мои книги и получают от этого какое-то удовольствие, а пресса милостиво похлопывает меня по плечу, приговаривая: «Неплохо, маленький дикарь!», то я на этом основании стану хвастаться и задирать нос, словно я единственный в мире литературный гений? Мой дорогой друг, вы читали Книгу Ездры? Там можно найти упоминание о том, как один персидский царь переписывался с неким «Рафимом, описателем происшествий». Несомненно, в свое время последний был известен. Но попробуйте сравнить все его сочинения с «Гамлетом». И где они все, спрашивается? Вот, размышляя о том глубоком забвении, в которое канули литературные изыски этого бедного Рафима, и судите, насколько это пустая и неблагодарная штука – так называемая слава!

– Но все же есть, должно быть, определенное удовольствие в том, чтобы наслаждаться ею, пока вы живы, – сказал лорд Уинслей. – Вы ведь наверняка получаете определенное удовлетворение от вашей известности, мистер Лавлейс?

Бо принялся хохотать – это был сочный, музыкальный и очень искренний смех.

– Это то же самое удовлетворение, которое чувствуют убийцы, воры, разведенные женщины, мятежники и другие, тоже по-своему известные люди, – сказал он, успокоившись. – О них говорят – и обо мне тоже. О них пишут – как и обо мне. Газеты всегда подробно, но не всегда точно излагают мою биографию – к восторгу читающей публики. Так, на днях я впервые узнал, что, оказывается, мой отец был зеленщиком, который в какой-то момент вдруг занялся продажей угля – и таким образом сколотил себе состояние. А моя мать, как выяснилось, вела неудачную торговлю устрицами, жила в Маргите и полностью разорилась. Мало того, у меня, видите ли, множество маленьких братьев и сестер нежного возраста, которым я полностью отказываю в какой-либо помощи. Еще у меня есть где-то жена, которую я, будучи звездным литератором, презираю, и еще брошенные дети. Меня просто умиляет точность информации, которую распространяют наши газеты, но я ни за что на свете не стану с ними спорить. Публикуемые ими варианты моей биографии кажутся мне такими оригинальными и забавными! Они и есть результат той известности, от которой, как считает мистер Уинслей, можно получать удовольствие.

– Но такие утверждения, о которых вы упомянули, являются клеветой, – заметил Эррингтон. – За них вы могли бы подать в суд.

– Слишком много головной боли! – воскликнул Бо. – Кроме того, пять газет раскрыли название города, откуда я якобы родом, и поскольку все их сведения противоречат друг другу и все являются ложными, любое противоречие с моей стороны – это уже чересчур!

Все засмеялись – и как раз в этот момент к ним присоединилась леди Уинслей.

– Вы не простудитесь, Тельма? – заботливо спросила она. – Сэр Филип, вы должны заставить ее надеть что-нибудь потеплее – мне кажется, что становится довольно зябко.

Вдруг откуда ни возьмись возник сэр Фрэнсис Леннокс с легкой шерстяной шалью, которую он прихватил в холле.

– Позвольте мне! – негромко сказал он и мягко набросил шаль на плечи Тельмы. Та чуть покраснела – его предупредительность показалась ей неприятной, но она не могла ни оставить ее без внимания, ни отреагировать на нее невежливо.

– Благодарю вас, – негромко пробормотала она и, поднявшись со стула, обратилась к леди Уинслей:

– Если вы замерзли, Клара, не хотите ли чаю? – спросила она. – Может быть, нам пойти в дом – там все готово.

Леди Уинслей сразу же согласилась, и две красивые женщины – одна темноволосая, другая блондинка – приобняв друг друга за талии, отправились через лужайку в дом.

– Две королевы – и никакого соперничества? – вполголоса спросил Лавлейс, глядя им вслед.

– Их троны вне опасности, – весело ответил сэр Филип.

Остальные промолчали. О чем думал в этот момент лорд Уинслей, сказать было трудно, но морщины на его лице обозначились резче. Что касается Джорджа Лоримера, то, встав со своего ложа на траве, он успел заметить странное выражение в карих глазах сэра Фрэнсиса Леннокса, которое почему-то вызывало у него неприятное чувство. Но Джордж тут же отогнал его и отправился в кусты, чтобы спокойно покурить в одиночестве.