У нее были очень странные воззрения по поводу долга супруги – смесь суровых норвежских обычаев с более мягкими христианскими понятиями. Однако и в том, и в другом случае главной сутью жизни женщины, основной линией ее поведения было одно понятие – повиновение. Большинство женщин, столкнувшись с очевидными доказательствами мужней неверности, устроили бы «сцену», то есть обрушили бы на супруга свой гнев и слезы и прибегли бы к личным оскорблениям, не стесняясь в выражениях. Но Тельма была слишком деликатна для подобных вещей – слишком мягка, чтобы сопротивляться тому, что казалось волей и желанием Филипа. И, конечно, слишком гордой, чтобы пытаться сохранить свое положение, если она перестала быть желанной. К тому же она и помыслить не могла о том, чтобы говорить с мужем обо всем этом, тем более при его связи с Вайолет Вер. Жаркий румянец стыда заливал щеки Тельмы, стоило ей только подумать о подобном.
Разумеется, она была слаба, даже наивна – читатель может думать на этот счет что угодно и использовать любые слова, которые сочтет уместными. В наши дни женщине куда выгоднее протестовать, чем уступать, быть агрессивной, а не покорной, готовой к борьбе, а не безответной. Мы все это знаем! Но бедная, наивная, любящая, мягкая и чувствительная Тельма не имела ничего общего с жесткими и изобретательными, готовыми отстаивать свои интересы современными женами. Она понимала лишь то, что Филип, ее Филип, чувствует, что он измучен, и сердце его разбито – и все это из-за другой женщины, которая, оказывается, жалеет ее, Тельму! Ей тоже было жалко саму себя, хотя чувство это было у нее каким-то смутным, не вполне понятным ей самой. Но, хотя брови ее время от времени приподнимались домиком, а горло судорожно перехватывало, плакать Тельма по каким-то причинам не могла. Слезы дали бы ей возможность хоть немножко расслабиться, облегчить душу. Но они не приходили. Тельма пыталась выработать какой-то план действий – ведь завтра Филип возвращался домой, но она не представляла, как встретить его, зная то, что знала она. Глядя словно в полузабытьи на собственное отражение в большом зеркале, подсвеченное люстрой, Тельма обратила внимание, что она до сих пор в уличной одежде и успела снять только шляпку после того, как поприветствовала леди Уинслей. Шляпка все еще лежала на столе рядом с ней. Тельма посмотрела на часы – было без пяти минут семь. Восемь часов считались обеденным временем. Подумав об этом, Тельма вдруг позвонила в звонок. Моррис мгновенно откликнулся на зов.
– Вот что, я не буду обедать дома, – сказала Тельма своим обычным мягким, вежливым тоном. – Сегодня вечером я встречусь с одной своей подругой. Возможно, не вернусь до… допоздна.
– Хорошо, миледи, – сказал Моррис и удалился, не увидев ничего необычного в словах хозяйки. После его ухода Тельма испустила глубокий вздох облегчения и, изо всех сил стараясь не нервничать, прошла в свой будуар – ее небольшое уединенное убежище, в котором, впрочем, часто появлялся Филип. Каким уютным и комфортным выглядело это домашнее гнездышко! В маленьком камине, распространяя по всему пространству комнатки тепло, горел огонь. Бритта, в чьи обязанности входило поддерживать в будуаре чистоту и порядок, зажгла здесь лампу с круглым розовым абажуром, поддерживаемым смеющимся купидоном, и плотно задернула бархатные шторы на окнах, чтобы отсечь уличный туман и холодный воздух. На столе стояли испускающие аромат цветы. Любимое кресло Тельмы было придвинуто к каминной решетке, готовое в любой момент принять хозяйку, если она пожелает отдохнуть. Напротив стоял глубокий старомодный легкий стул, на котором всегда сидел Филип. Обведя взглядом такие знакомые вещи, Тельма ощутила в груди странное, безотрадное чувство опустошенности. Губы ее задрожали, уголки рта жалобно опустились. Но она приняла решение и не стала плакать и колебаться. Сев к столу, она написала несколько кратких строк своему отцу, затем надписала на конверте адрес и заклеила сургучной печатью, подготовив к отправке по почте.
Потом она на какое-то время погрузилась в болезненные размышления, поигрывая ручкой, которую держала в руке, будучи не в состоянии решить, что делать дальше. Наконец она придвинула к себе лист бумаги и снова принялась писать, начав со слов: «Мой дорогой мальчик». Когда эта фраза появилась на белой, чистой странице из-под пера ее ручки, решимость и деланое хладнокровие едва не покинули ее. С губ Тельмы сорвался мучительный стон. Выронив из пальцев ручку, она встала и заходила взад-вперед по комнате, прижимая одну руку к сердцу, словно надеялась таким образом замедлить его беспокойные частые удары. Она еще раз обдумала намеченный ею нелегкий план – он состоял в том, чтобы попрощаться с мужем, который был для нее в жизни всем. Страстные, но горестные слова – нежные, трогательные, полные любви и абсолютно свободные от каких-либо упреков – быстро нашлись в ее разрывающемся от боли сердце. Она совершенно не представляла, когда писала это прощальное послание, сколько боли и отчаяния вызовут эти слова у адресата!
